Мария – Черное облако (СИ) (страница 14)

— Что ж, очень хорошо, что вы успеваете все, — Тельман вытер руки салфеткой, которую потом небрежно бросил на стол. — Отец вам уже сказал, что через месяц мы назначим вас на должность. Допустим, в казначейство. Но я еще буду думать. Также я люблю развлечения. Вам, как я знаю, поручена организация праздничного вечера в последний день экзамена?

— Да. Мы уже начали репетировать.

— Тогда ждите гостей. Я намерен с семьей посетить ваш спектакль. — Правитель Тельман выбрался из-за стола, подошел к Чарльзу и похлопал его по плечу. Чарльз не понял, как расценить реакцию отца его невесты. Он успел заметить только радушный блеск в глазах Эммы, которая дружески пожала ему руку, не стесняясь матери и бабушки. Эвелин с презрением бросила свою салфетку в тарелку и поспешила покинуть сад. К ней пошел господин Жуан и взглядом указал на дорожку к озеру. Эвелин слегка наклонила голову и дала понять, что он может ждать в назначенном месте.

15

Жуан прогуливался у озера. Он был один, шагал справа-налево, вперед-назад, рассматривал зеленые верхушки деревьев. Листья шелестели, и господин Жуан улавливал в этих природных звуках некую, едва различимую на слух мелодию.

Эвелин торопливо свернула с главной аллеи на боковую. Рукой в кружевной перчатке придерживала шляпу. Цветная накидка болталась на ветру. Ноги у нее подгибались. Она бежала по каменным булыжникам и без конца оглядывалась назад в опасении слежки. Жуан все также стоял на каменистом берегу и любовался лебедями, как они поднимают крылья и пощипывают друг другу перышки. Брызги летели во все стороны. И странный звук… Как будто листья не просто шептали мелодию, а пели.

Эвелин минуту выждала, а потом быстро заговорила.

— Опасно встречаться в столь безлюдных местах. Тиль подозревает, — она вцепилась в запястье Жуана и стала рассматривала его правое ухо. Ей почудилось, что мочка черная и шевелится… То ли от ветра, то ли она дергается от волнения, которое ему никак не скрыть.

— Вы все правильно сделали, Ваша милость. Верховный правитель занервничал, а это самое главное, — Жуан потер вспотевшие ладони. — Занервничал и Милтон Джон. Аббат получил одно письмецо…

— Я уже жалею, что ввязалась в вашу авантюру!

— Понимаю, Ваша милость. Но также смело могу заверить, что лично вам нечего бояться.

Жуан взял ее руки и поцеловал каждый палец в кружевной перчатке. Лицо Эвелин залил красный багрянец.

— Это вам нечего бояться, сэр! Я сейчас могу изображать, что жду наследника, а что будет через три месяца, когда нужно не только говорить о беременности, но и показывать округлившийся живот!

— Через три месяца ваш муж, уже не будет правителем, Ваша милость, поэтому я еще раз спрашиваю, вы со мной или нет?

— Да, с вами, — ответила Эвелин. — Но знайте, мое внутреннее «я» сопротивляется, но и верит вам. Только вам я могу признаться, как ненавижу его, его отца и его мать! Они сломали мою жизнь, когда заманили в свой замок! Да, именно заманили!

— Вы сказали Тилю о беременности?

— Да, утром, перед завтраком. Я заметила волнение у него в глазах и на губах, хотя он пытался скрыть его.

— Он оттаял по отношению к вам?

— Нет, когда я ждала Эмму, он тоже был холоден, но после ее появления на свет все изменилось. Знаете, я уже сама уверена, что жду ребенка. Прошло всего несколько часов, а я готова жить, потому что во мне зародилась новая жизнь. Так что же вы задумали? Мне кажется, вам стоит довериться мне.

— Всему свое время, Ваша милость, — Жуан вновь поцеловал ее руки. Все десять пальцев дрожали. — Следующую встречу я назначу на ближайшем сборе. Будьте готовы.

Жуан моргнул правым глазом. Он отошел от нее на пару метров, а она почувствовала свое одиночество. Она согласилась поддерживать этого человека уже больше не из мести мужу, свекрови, а потому что он единственный понял ее горе, ее отчужденность, ее проблемы. Она обзывала его безумцем, когда он уговаривал солгать. Долго отказывалась, а потом он поцеловал ее. Эвелин вырывалась, а он вдруг прижал к бордовой груди и не думал отпускать. Поцелуй настолько отличался от холодных обязательных прикосновений мужа, что Эвелин сдалась. Она поверила некому господину Жуану и обещала помогать. Во всем.

Шестнадцатая-семнадцатая

— Ты пришла, — сказала Тильда. — Я знала, что ты придешь.

— Решила в последнюю минуту, — Эмма присела на белый камень и вытянула ноги. Она была босая, без шляпы и перчаток. Столь важные вещи унес ветер, когда она гуляла с Чарльзом. Или она мысленно приказала унести их служанкам? — Мне нужно найти лавку портного, где была сделана вышивка. Вот эта. — Эмма показала наставнице вещицу леди Энн.

Тильда хмыкнула.

— Тебе это зачем? Девушка пропала. Сбежала из замка… Одна из свиты. Тень.

— Эшли говорит, ее видели рядом со мной у озера. А я с ней не встречалась. Насколько помню, мы путешествовали в ту ночь в саду. И из свиты я ее не выгоняла. А аббат уже шепчет отцу в уши, что я связана с этой пропажей. И ведьмой из деревни!

— Совсем стыд потерял… Его милость верит?

— Папа велел аббату заткнуться. Но мне покоя не дает эта вышивка. Шляпку подарил леди Энн папа. А теперь точно такую же носит леди Алисия. Новая папина подружка…

— И что?

Тильда провела рукой и фиалковое платье, усеянное оборками и дорогим кружевом, превратилось в алое. Приталенное. С воздушной юбкой-колоколом. С узорчатыми ленточками на поясе и рукавах. На ногах появились удобные туфли, а в руки приземлился материализовавшийся из воздуха деревянный лоток с цветами. Яркий бутон с заостренными листиками украсил и аккуратный пучок в волосах Эммы. Затем Тильда провела рукой перед собой. Ее платье с голубой оборкой превратилось в аналогичный наряд цветочницы. Эмма поставила лоток на землю.

— Пока ты не объяснишь в чем дело, я никуда не пойду! — капризно заявила она.

— Мы идем в город, моя дорогая. Прости, но лишние свидетели в лице твоего отца или гвардейцев нам ни к чему. Я решила, что образы цветочниц в самый раз. Мы можем быть везде, на рынке, на площади, на улицах для нищих и в кварталах для богатых.

Эмма засмеялась. Ее смех был больше похож на истерический хохот.

— Прости, Тильда, но я в этом не участвую. Меня ждет Чарли. — Она встала с камня. — Портной и папа.

— Стой! — крикнула Тильда. — Боишься узнать правду? Ведь так? — она протянула руку Эмме.

— Да! Отец дает мне все, но я чувствую, что вот уже скоро придет время, когда он оставит меня. Я разговаривала сегодня с Милтоном Джоном. Два года всю мою образовательную подготовку я воспринимала как игру, как способность угодить папе и только. — Эмма вернулась на камень. — Утром Чарльз заговорил о театре. И я вспомнила, как хорошо нам было в детстве, когда мы репетировали его пьесы и развлекали гостей в амфитеатре. А какие потом были аплодисменты. А как радовался и гордился мной отец. Это были лучшие моменты. Он никогда так искренне не улыбался. А потом Милтон Джон добился разрешения на свадьбу! Представляешь, нашу судьбу с Чарли решил совет из двадцати седых стариков! Каждый поднимал палец вверх или опускал вниз. И все изменилось. В услужение взяли новых преподавателей, даже по военной стратегии. А я слушаю их и смотрю на птиц в саду, ничего не понимаю и не различаю смысла. Чарльза отправили в Академию. Театр и детские забавы умерли во мне. А Чарльз выстоял и все еще верен своим желаниям!

Эмма заплакала и уже не сдерживала чувства и слезы.

— Ну все, девочка, — Тильда прижала ее к себе. — Пошли. Потом решишь, что тебе нужно.

Тильда привела Эмму на площадь. День клонился к закату, а на улицах все еще был народ. Эмма впервые видела всех настолько близко. И состоятельных, они выделялись в толпе нарядной одеждой, и обычных торговцев, и простой люд. Каждый улыбался и был весел, каждый показывал, насколько прекрасно просто жить, и неважно где, в роскошных покоях или в тесном, но уютном домике.

Они ходили по улицам, переулкам. На деревянных прилавках продавали сырое мясо, рыбу, овощи. Торговцы в заляпанных засохшей кровью передниках завлекали. Бурно кричали. Топтались в вязкой грязи под ногами. Эмма никогда раньше не видела столько пыли, песка, который ложился на окна выходящих на рыночную площадь домов. Иногда к мутному стеклу прикладывалось бледное лицо и сердце Эммы волнительно стучало… Потом звон и боль в висках. Она уже начала привыкать, почти не замечала, но здесь, где концентрировались обделенные люди, голова болела и очень сильно.

Вот горбатая старушка, закутанная в черный платок, сидит на каменистых булыжниках и ждет медняк. Эмма бросила ей бутон. Вот монах, толстый и в подпоясанной веревкой тунике, медленно переставляя ноги, бредет в трактир. А там, разрумяненные девицы и полураздетые мужчины… Пенистые напитки рекой текут по усам, заливаются за воротник. Громкий смех и звон сережки в ухе у одного из гостей делает звон в голове еще невыносимее. Молодой человек в котелке метет во дворе, дети держатся за ручки и водят хоровод. А в том домике, на углу, в сереньком окошке, потухла лампадка. Потом головка в чепчике прислонилась к раме. Отпечаток маленькой ладошки на стекле и текущая по закопченной щечке слеза.

Эмма съежилась. Тильда подала ей руку, и она удержалась на ногах.

Вот гвардеец в серебряном плаще подгоняет палкой женщину с осунувшимся лицом. Она худенькая, терпеливо бредет куда показывают, платье у нее рваное. Ручки грязные. Эмма бросила ей бутон… Женщина подняла глаза и хотела поймать, но гвардеец ударил палкой по спине и она скорчилась в пояснице.