Мария Зайцева – Снегурка в постель (страница 10)
Длинные выходные подходили к концу, Виктор как раз ехал к родителям встречать Старый Новый год, когда …
Она шла прямо по дороге. Маленькая, в большом безобразном пуховике и надвинутой низко шапке.
Зябко прятала руки в карманы.
И ничем не напоминала ту обольстительно-невинную Снегурку, которую он вспоминал постоянно, причем, не каждый раз, как фигурантку дела и возможную шпионку. Иногда и по-другому, от самого себя охеревая.
Нежная она была с ним, податливая, словно под него делали. И горячая, такая горячая.
Так что да. Вспоминал. И корону ее, в волосах запутавшуюся. И губы искусанные. И глаза обжигающе-невинные и распутные одновременно…
Надо же такой быть! Нереальной! И так не хотелось в эти моменты верить, что она шпионка, тварь, которую подослали к отцу с определенной целью.
И еще больше не хотелось верить, что ее уже нет. Что она сделала свое дело. Или не сделала. И ее убрали.
Поэтому Виктор обрадовался, когда увидел Снегурку на дороге, бредущую от дома его отца.
С отцом и мамой все было в порядке, Виктор только что видел, как они в дом заходили…
А значит, он мог со спокойной совестью ловить свою Снегурку.
Правда, теперь она на Снегурку не тянула.
Сейчас она походила на сиротливого продрогшего мышонка. Ее хотелось обогреть.
Виктор ехал за ней по дороге, прикидывая, долго ли она будет притворяться, что не замечает его машины.
И что она вообще тут делала?
Вернулась закончить начатое?
Нет?
Да не похожа…
Дурак ты, Старицкий.
Вот она, мимикрия во всей красе.
Профессионалка, что тут скажешь…
Он гуднул, ожидая всего. Даже выстрела.
Но не того, что она подпрыгнет на месте и уставится на него зареванными испуганными глазами. Сердце дрогнуло и заболело.
«Мимикрия», – напомнил себе сурово Виктор. И сказал командным, не терпящим возражений тоном:
– В машину.
Предложение.
Господи, только тот человек, который с холода заходит в теплое помещение, понимает весь кайф такого контраста. Когда кончики пальцев начинает ломить и покалывать, и хочется буквально глаза закрыть, наслаждаясь этим ощущением. Ты – живая. Ты все чувствуешь. Кааайф.
Только тот, кто ничего не жрал долгое время, полностью осознает удовольствие от первого вкусного куска, попавшего в рот. Когда слюну невозможно удержать. Сглатываешь, а она опять собирается! И остро чувствуется и сладость, и горечь и все, даже маленькие оттенки вкуса!
Только тот, кто был никому нахрен не нужен… Хотя, тут без изменений.
Я по-прежнему никому нахрен не нужна.
Но, по крайней мере, мне тепло.
Уютно.
Мягко покалывает кончики пальцев.
И Я ЕМ!
Вкусную лапшу с кусами мяса. Не знаю, как это правильно называется. В детдоме нас кормили вермишелью, называя это «макаронами по-флотски». Правда , вместо мяса там был жир со дна банки с тушенкой, но все равно невозможно вкусно.
Я, естественно, не дикая совсем. Я прекрасно понимаю, что ем блюдо итальянской кухни, в нем какие-то охренительные приправы, а еще куски мяса, а еще что-то солененькое, а еще какая-то травка…
Короче, ум отъешь.
Остановиться не могу, несмотря на то, что понимаю: надо бы вести себя поскромнее.
Потише.
Но никак. Желудок, как начал урчать, стоило Виктору открыть передо мной дверь этого ресторана ( я знатно охерела, кстати, стояла столбом, пока он не подтолкнул меня ко входу), так и продолжает, предатель, до сих пор орать утробно на разные лады.
Я уже съела какой-то невозможно вкусный белый суп с рыбой, теперь ем макароны. А еще принесли что-то офигенное, по виду – произведение искусства, сладость, я даже не могу понять, из чего это состоит. И прямо предвкушаю, как распробую.
Прикольно то, что я прекрасно понимаю всю тупость ситуации. И слепой не была никогда, видела, какими взглядами нас встретили официанты, и как сейчас смотрят.
Словно я… Бродяжка, грязная шваль, подобранная на улице. Прихоть богатого мужика. Он сейчас меня накормит, а потом трахнет. Или я ему за вкусный обед в машине отсосу.
Эти мысли настолько явно читаются на холеных лицах, что ужасно хочется запустить в кого-нибудь из них тарелкой. И я, возможно, так и сделаю.
Вот доем только.
Не, на самом деле, я гордая. И вообще такая… Правильная. Хотя это смешно звучит от бывшей воровки.
Но тут ключевое слово «бывшей».
Я уже полгода как в завязке. Пытаюсь честно жить…
И вот, дожила. До предательства друга детства и бомжевания.
Но все равно, не мое это. Не могу. И последнее мое дело, на котором поймал меня этот шикарный мужик, задумчиво перекатывающий во рту зубочистку и разглядывающий меня своим взглядом-рентгеном, доказывает именно то, что зря я поперлась. Зря позволила себе слабину.
Так, глядишь, и не было бы ничего.
И его, этого мужика , в моей жизни не было бы…
Я приканчиваю вермишель и плотоядно оцениваю кондитерскую прелесть.
Живот, наконец-то, получает достаточно, чтоб заткнуться.
– Выдохни, – насмешливо говорит Виктор, – а то лопнешь.
– А ты подальше отсядь, – огрызаюсь я и придвигаю к себе тарелку.
Виктор усмехается, но не мешает мне.
Первая ложка – это… О Господи! Это круче, чем оргазм! Даже с ним, с Виктором! Это настолько нереальное ощущение вкусовое, что я даже не верю себе. Так не может быть. У меня просто во рту столько вкусовых рецепторов нет!
Но вторая ложка добавляет кайфа и подтверждает первые впечатления.
А дальше я срываюсь в пищевой кайф и забываю обо всем.
Ем и ем, не смотря вокруг, и плевать мне на Виктора, на ехидно-надменные рожи официантов, на то, что он меня не жрать сюда привел… Я ем, пристанывая от удовольствия, и даже не замечаю этого.
Лишь с последней ложкой не-пойми-чего-охеренно-вкусного поднимаю глаза на Виктора и ловлю его изучающий внимательный взгляд. Уже поменявший тональность и ставший до ужаса похожим на тот, каким он смотрел на меня в кабинете. Перед тем, как трахнуть.
Ох, ё!
Не надо было стонать!
Под этим жадным взглядом я мучительно медленно сглатываю и таращу глаза, стараясь выглядеть максимально придурковато. Может, пронесет? Нет, секс у нас был зачетным, но больше я не хочу.