получаса, Варя опрокинула очередную рюмочку «Арарата» и
сковырнула замок ножом для разделки мяса, которое иногда в их с
мамой холодильнике появлялось. Шкатулка изнутри, как, впрочем, и
снаружи, ничем особым не отличалась. Обычная темная лакировка по
дереву снаружи, бархатная обивка внутри. В ней оказалось три письма, как выяснилось позже. Каждое письмо по отдельности было
перехвачено тонкой тесьмой. Варя взяла то, что лежало сверху.
– Наверное, ничего страшного не случится, если я его прочту, –
успокоила она себя вслух и развернула письмо.
Бумага была свернута явно не под отечественный конверт
эпохи социализма. Письмо. было написано на толстой, нелинованной
бумаге, пожелтевшей от времени. Написано было чернилами. Варя
выдохнула и принялась читать.
« Здравствуйте, милейшая Надежда Павловна.
Храни, Вас, Бог во всех делах и начинаниях Ваших.
Когда, Вы, будете читать это послание наш эшелон уже
унесет меня далеко от города на юг: там формируются сейчас
ополчения. Не передать словами, как тяжела для меня боль от разлуки
с Вами, но долг истинных патриотов отечества Российского–
постоять за землю русскую и за императора. Мне жутко осознавать, что на мир наш, где все было так правильно, прекрасно и мило, опустился сапог Гражданской войны. Неужели, та жизнь, что
созидалась многими веками дедами нашими, должна утопнуть в
- 18 -
смраде братоубийства? Мы не должны позволить варварам, не
знающим ни письма, ни грамоты одержать верх, ввергнув страну
Великого Петра в красный разгул. Хотя, о чем я? Разве может толпа
пьяниц и отребья противостоять цвету дворянства Российского?
Я не смею надеяться, что Вы будете хоть изредка вспоминать
меня. Но даже Вы не сможете запретить мне любить Вас. Я часто
вспоминаю тот бал у графа Шереметьева в Кусково, где впервые
увидел Вас. Как прекрасны Вы были, кружась в танце по белой зале. И
тогда казалось, что золотом сияет не зала, а свет этот излучаете
Вы. Я помню каждое слово нашей с Вами беседы в Малиновой
гостиной. И как несчастен я был в тот вечер, узнав, что Вы
принадлежите другому. Я не знаю человека благородней и
великодушней, чем граф Орлов, но от этого мне еще тяжелее. Я
останусь в живых, если буду надеяться на то, что увижу Вас вновь. С
этой надеждой в сердце я преодолею все невзгоды и трудности
грядущей неизвестности.
Еще позвольте сознаться Вам, Надежда Павловна, что без
Вашего согласия три года назад я совершил непростительную
дерзость. Помните то лето, когда мы случайно встретились с Вами и
Вашим супругом в Венеции? Ваш муж тогда заказал у лучшего
художника портрет Ваш. Я же осмелился тогда, потеряв голову и
рассудок, заказать тому же художнику медальон с Вашим
изображением. Сейчас, уезжая в неизвестность судьбы, я возвращаю
Вам, то, что хранил все эти годы у сердца. Я возвращаю медальон, что
украл у Вас. Я не хочу, чтобы моя смерть, которая может случится, ведь это война, причинила Вам неприятности. Ведь если меня не
станет, и в моих вещах обнаружат этот медальон, то у Вас могут
возникнуть неприятности. Я не хочу компрометировать Вас, графиня.
Слова любви готовы литься на бумагу бесконечно, но, увы, я не смею
тревожить Вас боле. Я каждый день буду молить Бога, чтобы он дал
счастья и покоя Вам, Надежда Павловна.
Всегда Ваш, покорнейше, Князь Темерязев.
P.S. Уничтожьте это письмо, не стоит ради меня рисковать
своей репутацией святой женщины, каковой Вы и являетесь. »
- 19 -
Варвара подняла глаза от письма:
– Графиня Надежда Павловна Орлова– это моя бабушка или
прабабушка? И моя ли? Наверно моя, если мама хранила это письмо.
Но почему так таилась от меня? Вот, что странно.
Мысли лились вслух в пустой квартире. Варвара порылась в
шкатулке: искрясь потрескавшейся глазурью в лучах электрической
лампы на свет появился медальон.
– Мама?!–невольно вырвалось у Вари.
На девушку, с, медальона, улыбаясь, смотрела ее мама. Правда, платье на ней и прическа относились к веку 19, но ведь эта милая
сердцу некрасивость лица была единственной на всем белом свете.
