Мария Воробьи – Семь Семенов (страница 5)
Глава 3
Семёну стало пятнадцать лет.
Было лето. Мать послала его к тётке через поле и лес. Он должен был помочь им в поле, пожить с ними неделю, потому что зять захворал. Семён знал дорогу. Он ей, бывало, ходил. Ещё чаще – ездил. Но сегодня лошадь взять было неоткуда, да и бессмысленно из-за одного Семёна. Так что он пошёл.
Он шёл по дороге из жёлтой пыли, по раскидистому полю, и казалось ему, что душа его парит над этой дорогой и всем этим полем, что она очень широка и высока. Душа была прозрачна и легка. Она могла растягиваться в бесконечное пространство и заполнять собой всё. Душа могла сжиматься так, чтобы проходить игольное ушко. Ни то ни другое не составляло для неё труда. Семён жил в Твери, в Российской империи, империя была широка, и душа тоже была широка: души должны были покрывать пространства, осваивать, переваривать и подчинять себе бездны.
Душа была и так широка, но сейчас, в поле, и вовсе развернулась. Семёну было радостно идти по дороге. Он чувствовал, как отзываются его ноги на предстоящий долгий путь, как его молодое и горячее тело готово к бегу.
Он был один – а ведь он любил быть один и думать только свои мысли, а не чужие. Семён был далёк от мнения, что чужие мысли проще, чем его. Но когда их мысли выходили на поверхность, они, как ангелы, спускающиеся с неба, постепенно теряли сияние и мощь и становились прозрачными и очень простыми, и даже иногда запачканными. Мысли самого Семёна вели себя так же, и то, что он мог сказать, было бледной тенью того, что он мог подумать. Поэтому он больше любил думать, чем говорить.
Он шёл по жёлтой пыльной дороге, и дорога была бесконечной. Она начиналась откуда-то с незапамятных времён и опутывала весь мир, и нельзя было ей найти начала, и не было ей конца. Она была проложена естественно, то есть очень разумно и просто, но возле холма пересекалась с другой и делала резкий поворот.
Душа Семёна, видящая всё с высоты, почему-то отказывалась туда смотреть. Как будто там был какой-то туман. Душа испугалась и нырнула обратно в тело. Семён подошёл ближе, ещё не видя, но предчувствуя что-то очень страшное. Он увидел людей, нескольких мужиков, нет, мужчин… И там женщина, лежала женщина…
Это всё не происходило.
Нет.
Это было не по-настоящему.
Нет.
Этого не было.
Нет.
Странное дело – племянник добрался до дома только к вечеру. Калитку уже шли запирать, как вдруг увидели Семёна, стоящего на улице. Он никуда не шёл, вообще не двигался ни туда ни сюда, просто стоял и смотрел в пустоту. Тётка заподозрила неладное, выбежала на улицу, схватила его за рукав и потащила с собой в избу. Семён шёл послушно, охотно, но молча и как-то неловко.
– Может, ему по голове дали? – спросила старшая тёткина дочь.
Но беглый и беспощадный осмотр Семёна дал понять, что никаких следов насилия и борьбы, ударов или ран на нём не было. Тетка, обмирающая от ужаса: «Что я скажу его матери, зачем я вообще попросила его одолжить, зачем, зачем», – затрясла его и запричитала: «Ну ведь не девочка, что могло случиться? И вообще, что ты молчишь, когда все за тебя так переживают?»
Семён моргнул и сказал:
– Извините. Со мной ничего не случилось. Все хорошо. Давайте ложиться спать.
Но, хоть он и повернул голову к тётке, смотрел куда-то мимо неё. Наконец угомонились. Семён лежал на печке, рядом с ним раскинулись двоюродные братья. Белые стриженые головы торчали из-под одеяла. Братья походили на матрёшек, разложенных вдоль, мал мала меньше – и все одинаковые. Они были ещё маленькие, от семи и младше. Только старшему было одиннадцать. Брат был младше, но при этом более умелым, чем Семён. Он знал, как чистить лошадь и как её запрягать. Как пахать на этой лошади. Как жать пшеницу и рожь. Семён тоже это знал, но делал плохо, а братьины движения были уже мужицкими, взрослыми, пусть иногда ему не хватало силы.
Семён умел другое. Семён умел читать и считать. Семён всё знал о кирпичах. Семён обладал даром, великим даром чуткого сердца – что причинял ему прежде только страдания.
Но тут, в деревне, знания Семёна вдруг перестали что-то значить. Семён был городской. То, чем он гордился, то, к чему он стремился, – стало совсем ненужным. А нужным стало что-то другое, чем он не владел. Слонялся, бесполезный переросток, полумужчина, неловкий, как ребёнок. Отчаянно желал быть полезным, но выходило плохо.
Через всю жизнь потом пронёс это чувство: чувство своей несостоятельности, недостаточности.
Но сегодня Семён смотрел в потолок и ничего не видел. Он не видел потолка и не видел белоголовых братьев. Он пожалел о своём решении, о том, что сотворил сам с собой, убежав от дороги, увидев ужасное – за ним никто не гнался. Он сразу пожалел о своей клятве и своём деянии, но пути назад не было. Ему теперь придётся с этим жить.
Встали обычно, рано, ушли сразу в поля, работать. Семён работал хуже всех, хуже обычного даже, и тётка в конце концов не выдержала, закричала на него в сердцах, что он только портит всё, что руки его растут не из того места и, коли он дальше так работать будет, надо его в соседнюю деревню отдать, там все такие.
– Простите, – сказал Семён. – Я плохо вижу. Но я приспособлюсь. Обязательно. Я постараюсь сделать это быстрее.
– Малахольный он какой-то, – сказала старшая сестра брату, но голос не понизила, слышно было всем.
Вся семья была с этим молчаливо согласна. Семён рассмеялся от облегчения. Слово было найдено. Он был определён. Ему дали название. То, что заключало в себе самого Семёна, – заключалось в одном слове отроковицы. Ему не надо было больше мучиться собой, задаваться вопросами, страдать и дрожать. Он был – малахольный. Ему теперь осталась сущая малость – прожить эту жизнь, но, по сравнению с тем, что он понял, узнал про себя – это казалось несложной задачей.
– Спасибо, – сказал он сестре.
Она вдруг жутко покраснела и ощерилась:
– Ой, какой важный! Я что, что-то не так сказала?
– Нет-нет, – ответил ей Семён, но дальше решил не продолжать. Продолжать было незачем.
Он пробыл у них ещё семь дней. Шёл в воскресенье вместе с ними в деревенскую церковь, в школу при этой церкви. Тверской храм был белым, блестящим, как первый снег. Сельская церковь была очень тёмная, как древняя старуха. Все лики покрылись копотью, пожелтевшим лаком и чадом свечей, людским страданием. Но Богородица была такая же, как та, что была дома, и та, что была в городе.
– Дорогая Дева, – сказал ей Семён, – я взял придорожный камень. Я выколол себе сначала левый глаз, а после и правый. Свои глаза я взял и отнёс в лес и зарыл под корнями большого дуба. Теперь я не могу видеть зла. Я не мог изгнать зло из целого мира, но сделал так, что больше никогда, никогда его не увижу. Вот этот камень, который отрезал меня от моих глаз. Я приношу тебе его, Богородица, вместе со своим обетом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.