Мария Власова – Ненавижу магов (страница 110)

– Чтобы слушались только тебя, повиновались твоей воле, – она заливается смехом, пребывая в каком-то щенячьем восторге.

Сумасшедшая.

– Это их не спасет, ты ведь понимаешь?! – вдруг напоминает о себе Вальтер, давая понять, что все мои старания он считает сплошной глупостью. – Их всех убьют, в том числе и твоих сестёр…

– Они далеко отсюда, – отвечаю ему отрешенно, глядя на лежащую на земле мать. – Я отправила их ещё перед церемонией, лишь отца с матерью оставила. Надо было и их отправить отсюда подальше. Зря я так не поступила…

Касаюсь маминой щеки кончиками пальцев, ее лицо выглядит таким умиротворённым, словно она просто спит. К сожалению, она никогда не очнётся, и от этого мне хочется затрясти ее, умолять открыть глаза, как бы это ни было бессмысленно. Мне стыдно за то, что была так груба с ней, за то, что не воспользовалась последними ее часами, чтобы понять ее, простить за все. Она ведь моя мама, не самая лучшая на свете, но моя, потому что вырастила и дала жизнь. И ее больше нет, я не смогу ничего исправить, не смогу сказать спасибо и в последний раз перед ней извиниться. Я не могу даже дать папе с ней проститься. Его полный слёз взгляд я никогда не забуду, он навсегда вклинился в мою память, как и картина скрюченной древней старухи с белыми как снег волосами. Зачем-то протягиваю к ней руки, поправляю волосы, укладываю их, прячу лямку нижней рубашки, поправляю смятое платье. Она бы очень разозлилась, если бы я не привела ее в порядок. Она так часто злилась на меня…

Мамочка…

Мне пять лет, теплая осень. Сад зарос травой и цветами, я нарвала большой разноцветный букет и, не видя дороги, иду к ней, мирно спящей в беседке за книгой.

Уголки губ подрагивают, я задумала шалость, ибо уверена, что мама будет ругаться. Осторожно подхожу на цыпочках, босые ноги помогают двигаться бесшумно. В последний момент прежде, чем роняю цветы на ее колени, у меня вырывается смешок, и я, заливисто хохоча, убегаю прятаться в кусты черники. Далеко не прячусь, наблюдаю, как мама просыпается, и ее глаза расширяются от удивления, обнаружив на своей юбке помятый букет цветов. К моему удивлению на лице мамы не появляется тот самый взгляд, наоборот, она улыбается. От этой улыбки на сердце становится так хорошо, что я смотрю на нее с открытым ртом, даже привстав из кустов от удивления.

– Пенелопа! – резко хмурится мама, так что я вздрагиваю всем телом, но все равно иду к ней, как провинившийся щенок, еле волоча босыми ногами по земле. – Что это такое?

– Цветы, – бормочу под нос, пряча взгляд, а затем резко вскрикиваю. – Это не я!

Мама скептически поднимает бровь с легкой улыбкой, а затем, протянув руку, достает из моих волос веточки и отбрасывает их в сторону.

– Это не я, – упрямо бормочу, а затем все же сдаюсь. – Я просто хотела, чтобы ты заметила меня, как Изу…

Глаза на мокром месте, вытираю их грязной пятерней, на что мама недовольно цокает языком, а затем, отложив букет на скамейку, подтягивает меня к себе. Белый накрахмаленный платок пахнет хлебом, она стирает грязь с моего лица и рук, все время причитая, какая я грязнуля.

– Мам, – говорю тихо, еле скрывая свое счастье от того, что она заботится обо мне, – я люблю тебя.

Мамина рука с платком замирает возле моей чумазой щеки, я смотрю на ее лицо и вижу на нем ту же улыбку, вот только она заставляет моё сердце сжаться от боли. По маминым щекам градом текут слезы, глаза полны такой печали и боли, что мне никогда не понять. Она убирает платок в карман, поднимается, целует меня в лоб теплыми губами и уходит.

– Пенелопа! – какой-то до боли знакомый крик вырывает меня из теплых воспоминаний детства и возвращает в этот адский холод.

Мне так холодно, и я не могу понять почему. Кажется, как будто сама жизнь рекой из меня вытекает. Зажмуриваюсь, пытаясь понять, что ощущает остальное тело. Несколько раз моргаю, но ничего не вижу, перед глазами какая-то синяя пелена, я не понимаю, откуда она, что за ней. Мне очень холодно, кончиков пальцев не чувствую, только тяжесть тела мамы[i]. Вижу ее лицо, уже не кажется, что она спит. Снег укрыл ее платье и лицо, скопился на веках, доказывая, что это уже не моя мама, а всего лишь тело. С трепетом, смахиваю с ее лица и одежды снег и не сразу задумываюсь, откуда вообще взялся этот снег. Еле отрываю взгляд от лица мамы и вижу вверху яркое звездное небо, без единого облачка. В городе я забыла, как это: просто смотреть на звездное небо, видеть всю эту красоту, давно я так остро не ощущала, что живу. Однако от холода перехватывает дыхание, судорожный вдох приносит жуткую боль в горле и легких, так что резко откашливаюсь, отчего становиться ещё хуже.

– Пенелопа, твою же мать, очнись! – резкий крик взбешенного мужчины, заставляет найти его взглядом.

В этот момент возле лица что-то пролетает, царапнув по щеке. Теплая кровь на мгновение согрела замерзшую щеку, а дальше потекла по шее, чтобы затем стало больно от холода.

– Госпожа! – ещё один крик, на этот раз женский.

Кто-то в длинном чёрном плаще с оторванным рукавом заслоняет меня. Маленькая фигура девушки с косичками кажется хрупкой и какой-то неправильной, что ли. Она в нескольких шагах от меня, ее волосы мерцают в свете огня.

Палатка горит синим пламенем, крыши уже нет, догорают столы, яства на них и тела. Жертв не удалось избежать, жизнь не сказка, в ней хорошего конца не бывает.

Я же приказала им уйти! Не на всех подействовало зелье, или действие его закончилось? Муж вдали, в обезумевшей толпе, сжигает их родовым огнем заживо. Без жалости и сожаления отбивается от тех, кто, даже полыхая как факел, подчиняется ведьме. Палатка горит, едкий дым и сладкий запах горелой кожи вызывают удушливый кашель и рвотные порывы.

А ведьма… Провидица-то где? Где она?! Обзор мне загораживает все та же девушка с оторванным рукавом плаща, она сжимает в другой руке что-то отдаленно похожее на кочергу.

– Госпожа, вы в порядке? – бесстрастные слова заставляют признать в ней странную служанку Вальтера – Катрину.

Откуда она здесь взялась? Маг постарался? Может, она все время была рядом, пряталась от меня?

Катрина повернулась, резко и очень неестественно выгнулась, уклоняясь от удара меча. Только в этот момент я увидела ее противника – свою сестру Изу. Испачканная, бледная и вся в крови она ловко управляется с мечом, при этом умудряясь посылать заклятия в сторону оппонентки. Самое главное: она вовсе не похожа на послушное зомби, как остальные. Со стороны может показаться, что очкастая просто играет с Изой, уклоняясь почти от всех атак. Судя по руке, валяющейся на земле возле моих колен, от всех ударов Катрина уклониться не смогла, а судя по тому, что отсутствие конечности на нее никак не влияет, девушка – нежить, а точнее: поднятый труп. Я догадываюсь, что в этом завязан ещё один некромант, поскольку иначе Иза бы с ней не дралась, а банально упокоила. Бой длился не долго, в какой-то момент Катрину элементарно снесло потоком ледяного ветра в сторону озера.

– Клопа, – голос сестры в этой какофонии из криков сгорающих заживо людей показался таким громким и отчётливым, словно весь этот хаос творится где-то в стороне, на значительном от нас расстоянии.

Черты изуродованного шрамами лица искажаются в гримасе злости, когда она видит мать. Глухой крик боли сквозь сжатые зубы сопровождается замахом меча, который должен был снести мне голову, но не снес. Я опередила удар, резко отшатнувшись и упав на спину перед разъярённой сестрой.

– Ты опять это сделала! – гневный крик сопровождается взмахом меча, от которого я снова увернулась, еле успев отпрыгнуть.

– Иза! – вскрикиваю, еле поднявшись на ноги. Мне от нее не убежать.

Спина пульсирует жуткой болью, все мои порошки и зелья втоптаны в снег, мне до них не добраться. Смерть матери совсем затуманила моё сознание, я забыла, что не имею права сейчас грустить. Сестра останавливается, двумя руками сильно сжимая рукоять меча. По ее грязным от крови щекам текут слезы, но взгляд никак не выдает боль, только решимость.

– Ты опять забрала ее у меня, – обвинительным тоном устало шепчет она, а затем медленно поднимает меч, поджимает губы, словно собираясь сделать то, что ей не нравится. – Ее смерть твоя вина!

– Я никогда ее не забирала, – тяну время и подхожу ближе не к сестре, а скорее к своим порошкам и зельям. – Это Провидица сделала с ней! Чертова ведьма!

– Ведьма, ведьма, ведьма, – с кривой горькой улыбкой повторяет сестра, смотря на свой испачканный в крови меч. – Ты так часто ее называла ведьмой, хотя это тебя надо было клеймить ею, ненавидеть за все грехи.

– Иза, ты не понимаешь, – пытаюсь ей объяснить, но сестра прерывает мою попытку, решительно замахнувшись мечом.

– И я ненавидела, каждый божий день мечтала прекратить твоё существование, и даже не верится, что теперь могу это сделать, – она смеется неуместно и натянуто, а затем глумится. – Ну что, страшно?

– Нет, – отвечаю ей уверенно, стараясь не обращать внимания на то, как бешено колотится сердце в груди.

Иза рассмеялась, так же резко, как и прекратила смеяться.

– Ну, и зря, – изрекла она холодно, а затем сделала какой-то странный пас рукой.

Прежде, чем я смогла что-либо понять, почувствовала, как зудит вся кожа, а затем вспыхивает синее пламя, его языки полностью укрыли меня с ног до головы, согревая и сжигая одежду. Похоже, родовой огонь отреагировал на магию сестры, таким образом защищая меня.