Мария Васильева – Когда умирают маки (страница 4)

Май принялся заваривать чай и хлопотать на кухне, а я вновь протиснулась на скамью между столом и стеной. Скамья была высокой: вряд ли ноги Мая доставали на ней до пола. Усесться было тяжело. И, когда я всё же запрыгнула на неё, случайно задела носком что-то твёрдое. Оно с грохотом покатилось к стене.

— Что-то упало? — Май повернулся на звук.

— Нет, я задела что-то под столом.

Май нахмурился, припоминая, что за предмет мог наделать столько шума, но долго думать ему не пришлось: проворная Лайла уже устремилась лично проверить потревоженную вещь. Вскоре, с большими усилиями высвободив своё массивное тело с ношей из-под стола, она, радостно виляя хвостом, продемонстрировала длинную палку с металлическим набалдашником.

— Клюка! — воскликнули мы одновременно. Старушка забыла клюку!

Май стукнул себя по лбу:

— Как же я не уследил? Теперь нужно срочно её вернуть!

Я согласно кивнула.

— Бабушки могут быть рассеянными.

Май отрицательно покачал головой:

— Она вовсе не бабушка.

— А кто тогда? — удивилась я.

— Ей около четырнадцати. Она подросток.

Было видно, что Маю обсуждение болезни этой… девочки… давалось тяжело. Он вышел из-за перегородки и сел на неё ко мне лицом. Солнце уже освещало другую половину дома, поэтому свет отражался искрами в его больших глазах цвета плавленого золота. Он в задумчивости качнул ногой.

— Она транжира, — сказал он. — Тратила время попусту, вот и состарилась рано. По правде сказать, такого я ещё на своём опыте не встречал. Главная валюта — время, и в нашем государстве все бедны. Но я никогда не видел, чтобы люди старели в столь юном возрасте.

От слов Мая по спине пробежал холодок: я бы здесь состарилась в считанные секунды. Как много времени я потратила впустую! Сколько часов бессмысленного и безрезультатного существования накопилось за всю мою жизнь!

— Ты говоришь, ей никак нельзя помочь?

Май поджал губы и помотал головой:

— Вспять этот процесс не вернуть. Время неумолимо.

Когда закатное солнце нависло над крышами желтокаменных зданий, мы уже подходили к городским воротам. Лайла, увязавшись с нами, маячила впереди белым пятном, а Май, доверяя ей, даже не подумал надеть поводок. Меня тревожило это отсутствие контроля, но я молчала, не делая замечаний: хоть это и мой сон, всё же мир, в котором я оказалась, принимал меня в качестве гостьи, а идти в чужой монастырь со своим укладом — идея не лучшая.

Массивные стражники с грозным видом стояли у открытых створок в полных боевых облачениях. Когда мы проходили мимо, Май приветливо поздоровался с ними, как со старыми приятелями, и показал серебристый жетон, который, видимо, служил пропуском. Но и без него Мая были готовы пропустить: как только стражники смогли различить издалека его лицо, тут же расслабились.

— А девушка? — раздался голос гвардейца, который смотрел на меня с нескрываемым подозрением.

— Она со мной. Моя сестра.

— Проходите, в таком случае, — похоже, сомнения по поводу меня у стражника не рассеялись, но, тем не менее, тон его смягчился.

Когда по крутому каменистому спуску мы отошли на достаточное расстояние, я решила уточнить:

— Это твои знакомые?

Май округлил глаза:

— Стража что ли? Нет, конечно! С чего ты взяла?

— Они были с тобой любезны… Мне показалось, даже были готовы пустить так, без этого жетона.

— Да? — он хмыкнул. Ничего не ответил.

Вскоре, минуя ряд однотипных невысоких построек, мы остановились у покосившегося домика. Калитка оказалась незапертой, по той простой причине, что замок был сломан, и мы без препятствий шагнули во двор. Внутри царило запустенье: грядки поросли сорняками, трава доходила нам до пояса, и Лайла терялась в ней целиком. Смотрящие на двор окна затянула паутина, на которую налип тополиный пух. Изнутри они казались закопчёнными, совсем неухоженными. Нижняя ступенька порога скособочилась, прогнулась, и наступать на неё было боязно. Как же ста… девочка ходила по такой лестнице? Май, легко перепрыгнув через сломанную ступеньку, постучал в старую дверцу. Из дома с небольшим запозданием послышались шаркающие шаги и скрипучий, но доброжелательный голос:

— Погодите! Сейчас открою.

Спустя какое-то время звякнули замки и цепи — дверь со скрипом отворилась. В черноте дверного проёма показалась уже виденная мной состарившаяся девочка, в которой только сейчас я смогла угадать отличительную черту свежей крови — ясные глаза. Она совсем не походила на всех стариков, что я знала ранее, словно за искусным гримом скрывалась молодая актриса.

— Моя палочка! — она раскрыла рот в беззубой улыбке. — Как я вам благодарна! Я уж подумала, что оставила её где-то в лесу.

Май удивился:

— Вы сегодня были в лесу?

Девочка смущённо кивнула:

— Я собирала ягоды. Зубы… не позволяют есть твёрдую пищу. Руки не позволяют измельчать твёрдые овощи и фрукты.

Май нахмурился:

— И что же? Вам никто не помогает?

Лицо девочки выразило такое отчаяние, что сердце моё сжалось. Брови её встретились у переносицы, собравшись в складки, глаза наполнились слезами.

— Мама, — при этом слове слёзы покатились из её глаз. — Она не выдержала всего этого.

Май засуетился, видимо осознав свою ошибку. Он шумно вздохнул, ладони его резким движением прошлись по щекам вверх-вниз. Он кашлянул и сердечно произнёс:

— Прошу, простите, я не знал!

Девочка отмахнулась, лишь крепче вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в клюку.

Быстро бросив на меня растерянный взгляд, Май тихо предложил:

— Разрешите помогать вам хоть изредка. Мне будет не в тягость.

Руки её задрожали, она страдальческим взглядом окинула дворик и замялась. Было видно, что предложение кажется ей заманчивым, но принять его девочка стеснялась.

— Не переживайте, — заверил Май, — у меня есть люди, которые получат от этого только удовольствие, — он говорил тепло и искренне, так, что я на месте девочки не усомнилась бы в его словах.

Выйдя за ограду, я посмотрела на Мая и заметила на его лице крайнюю степень озабоченности. Он заметно погрустнел и полностью погрузился в раздумья. Полпути он не проронил ни слова, а я не мешала ходу его мысли расспросами. Самой после встречи с пациенткой, страдающей загадочным недугом, было нелегко: тягостный осадок мучил меня всю дорогу.

Вероятно, был некий поворотный момент, когда она не смогла остановиться. Одна лишняя секунда времени, потраченная зря, — и всё, и дальше согласно эффекту бабочки: полное старение, немощность, отчаяние матери. Секунда — и девочка лишилась всей жизни.

Как много зависит от времени: оно — главная валюта. Но, как полагаю, ни у одного человека даже в этом государстве его отнюдь не становится больше. Баланс на карте, который никогда нельзя пополнить. Каждая копейка должна нести пользу. Но с другой стороны: как понять, где действительно она кроется? Полезное для одного человека кажется ненужным другому и наоборот. Вполне счастливым можно прожить без учёбы в университете, вполне счастливым можно прожить, работая на низкооплачиваемой работе, вполне счастливым можно прожить без семьи. Пожертвовав одним аспектом жизни, не затрачивая на него времени и сил, люди преуспевают в другом: например, не получившая высшего образования девушка, спустя годы голодного существования стала известнейшим художником. Ты не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь. Но ошибиться и упустить лучшие годы жизни — поистине страшно.

Дома Май заботливо раскладывал высушенные травы по кучкам на столе. Их было так много, что я подняла чашку с ещё горячим чаем, дабы не занимать место, и пересела к окну. Май наградил меня удивлённым взглядом:

— Что такое?

Я виновато улыбнулась:

— Мне кажется, я тебе мешаю. В корзинке ещё столько трав, а места на столе уже почти не осталось.

Май рассмеялся.

— Прости, ради бога! Я так привык жить один, что не обращаю внимания на личное пространство гостей. Прошу, чувствуй себя как дома и говори открыто, если я тебя стесняю. Всё в порядке.

Я поблагодарила его, но всё же осталась сидеть у окна, за которым уже вовсю разыгралась ночь. Свет от керосиновой лампы отражался на неровном стекле одинокой точкой, но, тем не менее, на этот скромный маяк слетались крохотные уличные гости и стучались к нам, просясь переночевать.

Май молчал, погружённый в работу. Он уже не выглядел столь опечаленным, как несколько часов назад. После скромного ужина, состоящего из наваристой гречневой каши и хлеба с маслом, во время которого он всё так же не говорил ни слова, Май заметно расслабился. Я его состояние понимала. Мне также было тяжело: голова разболелась от перенасыщения информацией, всё тело пробивала дрожь.

Руки Мая работали быстро, сухие травинки и стебельки шуршали друг о друга, потрескивали, по-своему о чём-то переговариваясь перед погружением в вечный сон. Но все эти звуки не действовали на меня успокоительно, в груди всё ещё сидели тревога и тоска. Мне невыносимо хотелось вернуться домой, поскорее проснуться, позвонить маме и поинтересоваться, как у неё дела. Я так долго сплю, что, кажется, после того, как я опустила голову на подушку, заново родилась в ином мире, а та моя жизнь закончилась. Руки, а вслед за ними и терпкий чай в глиняной кружке, подрагивали от разыгравшихся нервов.

Неожиданно резкий глубокий звук наполнил пространство, взвыл, опустился и будто заплакал. Горько, надрывно. Пронзительная, печальная мелодия, сотканная из невыразимой боли, окутала всё вокруг. Каждая нота отзывалась в моём сердце, звучала в унисон со мной: с моей болью, с моей тоской. Каждый звук вытягивал из меня негативные эмоции, давая им волю, очищая. Тональность стала ниже, звук — полнее, а потом свист — и всё. И это напряжение перешло в разрядку в виде моих слёз, которые тёплыми ручьями покатились по щекам.