Мария Устинова – После развода. В его плену (страница 70)
Мужчина уходит.
Лука возвращается к пленнику и задумчиво вглядывается в лицо.
— Почему ушел от Сабурова?
— По причине разногласий, — жестко, хоть и нечетко, отвечает Глеб. — Ничего не скажу. Все равно меня кончишь.
Лука усмехается.
— По причине разногласий — из-за общака?
— Общака у Сабурова нет, — вдруг выпаливает Глеб. — Он в этой игре такой же лох, как остальные. Поэтому и сбежал, трус.
— О чем это ты?
— Он на общак купил землю, — Глеб сплевывает кровавый сгусток. — Только бенефициар покупки кто-то другой. Я простой водитель, Лука. Я не знаю! Мне нечего сказать…
Лука наносит еще один удар.
На этот раз такой силы, что у Глеба глаза закатываются.
— Похоже ты бесполезен, — замечает Лука, отходя. — Можешь идти, Инга.
Я пробираюсь к двери, глядя на Глеба.
Он еще дышит. Еще в сознании.
И раз…
Я с трудом иду, понимая, что будет, когда выйду.
Его добьют.
Он больше не нужен Дикановым.
Но как же больно уходить, зная, что кто-то, еще живой, погибнет, когда дверь закроется.
Понимаю Спартака.
Почему не ушел сразу, когда увидел меня на кровати. Трудно выйти за дверь зная, что кого-то, кого ты знаешь, за ней растерзают.
Берусь за ручку двери и останавливаюсь.
Глеба закрывает от меня спина Луки.
Он ждет, сжав в руке нож.
— Не убивай его.
Лука оглядывается, и я сразу опускаю глаза.
Два.
— Ты что-то сказала?
— Не убивай, — тихо прошу я.
— Что предложишь?
Лука подходит вплотную.
Он знает, какой ужас вызывает. До сих не могу взглянуть ему в глаза, не могу выдержать напор его личности, и увидеть мысленно то, что он сделал со мной.
Даже его запах — этот тяжелый и сложный аромат парфюма, вызывает во мне то, что я пережила.
Раз за разом.
Помогает только считать про себя.
Я знаю, что нельзя показывать слабость, иначе он меня уничтожит.
Нащупываю сережки и торопливо расстегиваю. Они дорогие. Настоящие бриллианты и платина.
Снимаю под его наблюдением и протягиваю.
Рука дрожит.
Лука взрывается смехом.
Для него это пшик, но больше нечем платить.
— Не то, Инга.
У меня начинает пульсировать в животе.
Больше ничего нет. Ни денег, ни украшений, только я сама.
Ему не деньги от меня нужны.
Облизываю пересохшие губы.
— У меня больше ничего нет…
— Есть. Сними трусики, — шепчет он. — Сама. И можешь забирать эту падаль.
Втягиваю голову в плечи.
Луке нужны не деньги, а мои унижения. Показать, что я — бывшая жена Сабурова и рабыня Диканова настолько ничтожна, что с меня снимают белье когда хотят.
— Ты оглохла?
Сердце колотится в груди.
Мне не показалось тогда, на улице. Лука хочет меня так, что челюсть сводит.
Перед глазами мелькают ужасные картины. Снова и снова, как он срывает с меня простынь, а я запрокидываю голову и ору. В том моменте самым страшным были мои чувства. Черное понимание собственного бессилия.
Самое страшное из чувств, что я испытывала. Даже потом было полегче. Сознание меня защитило: позже я не чувствовала тела. Это был шок, заморозка. Как анестезия у стоматолога. Потом будет больно, будет отходняк. Но в
Вот он чего хочет.
Чтобы я помнила. Чувствовала. Умирала заживо.
Дружащими руками лезу под подол платья.
Взгляд опустила.
Не хочу видеть похоть Луки.
Не хочу видеть Глеба.
Ноги трясутся, пока снимаю с себя кружевные трусы. Становится холодно. Ноги трясутся. Тело охватывает непроходящая дрожь, мелкая и противная, которую не вытравить никаким теплом. Это дрожь от страха, который глубоко въелся в кости.
Я словно возвращаюсь в тот момент, когда Лука насиловал меня. И все снова обрушивается: чувства, воспоминания, боль…
И раз.
Я переставляю ноги, чтобы снять белье и сжимаю в кулаке.