Мария Устинова – После развода. В его плену (страница 121)
— Что это он твой отец.
Ему как будто бьют в лицо.
— Нет! — бросает Влад.
Ветер уносит слова.
С левой стороны груди снова начинает давить. Боль в сердце такая явная, что он закрывает глаза.
— Он никого не подпускал к сводной сестре. Ни одного мужика. Я только тебя увидел, сразу все понял.
— Это бред!
За ним наблюдают его люди — пристально, с непониманием, но ему уже плевать.
От шока становится жарко.
— Заткнись, или я найду тебя и забью эти слова тебе в глотку!
Но Виктор продолжает спокойным, взвешенным тоном:
— Он ее оградил от мира. Запер в доме, как принцессу и ревновал к каждому кусту. Ты не представляешь себе, что он со мной сделал со своими людьми тогда, как избил. У тебя просто не могло быть другого отца, кроме Павла.
Влад сбрасывает звонок и крепко сжимает трубку.
— Все нормально, Дик?
Парни направляются к нему, а он отворачивается, чтобы они не видели, что творится с его лицом в этот момент.
— Не сейчас, — бросает он. — Все потом. Я еду к Павлу.
В машине приоткрывает окна, чтобы остыть.
Мысли прыгают.
Виктор мог соврать, чтобы вбить между ним и дядей клин. Но зачем ему это?
Влад уже и сам видит несостыковки, которые грызли его — некоторые всю жизнь.
Нелюбовь тетки.
Лояльность дяди.
Он всегда подчеркивал — из уважения к твоей матери, он был безумно привязан к сводной сестре.
Влад был уверен: его убьют за смерть Дениса. Родной, любимый сын и племянник от сводной сестры, которая по крови никто, это несопоставимые величины.
И Лука был уверен в таком исходе.
Что Павел не простит за Дениса.
Простил.
Сам пришел за примирением и повторял раз за разом: мы одна семья, прости брата.
Влад усмехается.
Так значит, они и впрямь братья.
Родные.
Он сжимает зубы от боли.
В центре груди ноет. Уже давно. Если его семья такая — без нее было бы легче!
Он бросает машину за воротами, чтобы не терять времени.
— Где Павел? — спрашивает охранника. — У себя? Нам нужно поговорить!
Охранник связывается с постом в доме и ему открывают. Дядя тоже согласен на беседу.
Только еще не знает, о чем.
Пока он идет к дому, есть время подумать. Только башка пустая. Эмоции переполняют.
— В кабинете? — уточняет человека на крыльце.
Его пропускают.
Луки здесь нет — пушку не забрали.
Сам Павел его не боится.
Он открывает дверь в кабинет и входит.
Павел за столом.
Влад смотрит на него, как в первый раз. Воспринимая в нем не дядю, а отца.
Он знал?
Столько лет — молчал? Почему? Почему не сказал после смерти мамы после того, как уехала тетка? Когда он уже вырос и смог бы спокойно воспринять новость.
— Ты что-то хотел, сынок?
Сынок.
Он всегда так его звал, подчеркивая, что не делает разницы между племянником и сыновьями. Влад скрипит зубами.
А он делал.
Иначе бы признал его.
Его «сынок» выглядело, как снисхождение. А если правда — то, как издевательство.
— Я говорил с Виктором, — произносит он, следя за реакцией. — Это правда, что ты мой отец?
Это ведь легко узнать.
Скрывать бессмысленно.
Лицо дяди остается неподвижным, взгляд тоже, словно он вообще не услышал.
Или… теперь называть его отцом?
Какая дикая мысль.
Павел встает из-за стола, чтобы подойти. Молчит. Собирается с мыслями — видно.
— Знаешь, — вздыхает он, — когда Ольга забеременела, а это выяснил семейный врач на ежемесячном медосмотре, все были в шоке. Думали, твой отец — Виктор.
Влад слушает молча.
— Только он был рядом с ней и был настолько отбитым, чтобы поступать мне поперек. Но я и ее врач знали, что на тот момент Ольга оставалась девственницей.
Влад не понимает, но все восстает в душе против каждого слова. Лицо напряжено настолько, что на скуле появляется тик.
— А когда ты родился, и я отнес тебя жене, — Павел качает головой, вспоминая события тридцатипятилетней давности, — она перестала со мной разговаривать. У нее тогда был почти двухлетний Лука. И вы с ним были почти на одно лицо. Все стало очевидно.