Мария Турн-унд-Таксис – Два лика Рильке (страница 18)
Мои заметки, сделанные по возвращении, так рассказывают об этих днях: «Дни в Валлисе – в Мюзоте и в Сьерре – незабываемы! Райнер Мария Рильке прочел мне десять элегий и пятьдесят семь сонетов. «Дуинские элегии», «Сонеты к Орфею»! – В первой половине дня 7 июня я была в Мюзоте. Таинственные, узенькие, низенькие комнаты со старинной мебелью – повсюду цветы, множество цветов, и среди них – пятилепестковая, огненно-красная роза. У стены стоящий на коленях святой Франциск – несколько наивных офортов, валлийская печь… Потом мы поднялись в студию – помещение, полное книг и молитвенности. Рядом – узенькая спальня и маленькая домашняя часовня, над узкой готической дверью которой странная и таинственная свастика. Все здесь кажется созданным для поэта.
И наконец, встав возле своего пульта-пюпитра, как он это делал всегда, он начал читать. Я попросила его прочесть мне все элегии, в том числе и те, которые я уже знала.
До обеда прозвучали первые семь, после обеда три последних, ах, эта последняя… эта жалоба!
И по мере того, как он читал, читал чудесно, как умел читать только он, я все сильнее ощущала биение своего сердца, чувствуя, как по лицу моему текут слезы. Это невозможно передать. С нетерпением ожидаю, когда он своей рукой напишет то, что он мне обещал: Дуинские элегии – мне в собственность!..
На следующий день – в очаровательном номере отеля в Сьерре – прозвучали сонеты.
Пятьдесят семь, и ни один не был лишним! Каждое слово – жемчужина. От иных замирало сердце. Всё это он создал всего лишь в несколько дней, думаю, что элегии – в три дня. Он сказал мне, что был как будто охвачен лихорадкой, не мог ни спать, ни есть, шла непрерывная запись, перо едва успевало, несколько раз ему хотелось глотнуть свежего воздуха, однако как только он оказывался снаружи, как
Дочитав сонеты до конца, он молча посмотрел на меня, но я не могла говорить, он видел, насколько я была взволнована, и тогда он опустился на колено и поцеловал мне руки. Я молча поцеловала его в лоб как сына мать, чудесного сына…»
И размышляя об услышанном, в ликующих воспоминаниях об этом голосе, об этом германском голосе – поднявшемся в это бедственное время, в это время боли, унижения и нищеты – я смогла написать ему из глубины сердечной благодарности лишь это:
«Benedetta colei che in te s`incinse…»[73]
В письме из Ролле я говорила: «Пока я не нахожу слов, Serafico, чтобы изъяснить Вам, что я чувствовала – какой потрясенной и счастливой была я. И я все еще изумляюсь волящей судьбе, которая вела Вас, покуда не вызрел этот прекраснейший плод».
Ответ Рильке тронул меня до глубины души: «Вы написали мне такое взволнованное письмо, сказав в нем о “волящей судьбе”: Ваша и моя изумленность тем, что столь победоносно пришло то, что сейчас явлено здесь, эти наши изумленности схожи, равно и наши радости по поводу этой бесконечной удачи исполнены глубочайшего, священнейшего родства: никогда ни в одной завершенной книге посвящение не было вписано с бо́льшим правом; то, что будет стоять в Элегиях, будет в некоем таинственнейшем смысле правдивым и оправданным, если будет звучать так: “Aus dem Besitz…………”[74] И Сонеты, вначале доставшиеся мне наряду с их более старшими и возвышенными сестрами, Элегиями, сравнительно легко, во всей их целостной значимости были мне подарены, княгиня, чудесным характером Вашего слуха. Поверьте: Ваше восприятие и было для меня тем первым достижением, что оказалось завершенным, богатым и блаженно совершенным. Благодарю Вас, более зрелого свидания у нас с Вами не было…»
В начале 1923 года я получила тревожное сообщение о мучительной болезни, которая привязалась к нашему другу. В последний раз он сообщал об этом скупые подробности, которые я, знающая его легко возбудимые нервы, не сумела воспринять вполне серьезно. Я была в Италии и захотела на обратном пути снова навестить его в Мюзоте. Итак, вместе с одной из своих внучек, чтивших поэта со всем воодушевлением юности, я прибыла в Сьерру. Рильке был так рад нашему появлению, что меня состояние его здоровья вначале не обеспокоило. Он выглядел таким неправдоподобно молодым, хотя приближался уже к пятидесятилетию. Самое большее ему можно было дать тридцать.
Эта встреча была посвящена Полю Валери. (В следующем апреле автор «Charmes»[75] приедет в Мюзот. Рильке в память об этой «необыкновенной встрече» посадит в своем саду иву). Рильке прочел некоторые свои переводы, прежде всего «Пифию» и несравненные «Гранаты», а потом в оригинале «Евпалинос», особенно меня захвативший. Он как раз начал его переводить, хотя и не был уверен, удастся ли это ему вообще. Было захватывающе интересным говорить с ним о технических трудностях перевода; «matière à doute…»,[76] сколько мы об этом размышляли, ломали головы.
Для моей внучки он сочинил несколько стихов понемецки и по-французски, чем она была весьма горда.
Он захотел кроме того показать мне некий «великодушный» ландшафт, которым он чрезвычайно восхищался. И вот мы поехали в Сион. На высоко лежащей равнине он нашел площадку с заброшенными воротами в высокой стене. Словно в раме в них были видны очертания маленького городка с крепостью и кафедральным собором. Вокруг нас было море полевых цветов; в таком обилии и красоте я никогда их еще не видела. – Больше я в Мюзоте уже не была никогда. В 1924 году в Ролле я не поехала. Зато я сделала все возможное, чтобы побудить Рильке навестить меня в Рагаце, где я должна была пройти курс лечения. И я была рада, что мне это удалось, ибо тамошние ванны, кажется, подействовали на него благотворно. Тогда он как раз начал писать французские стихи. Они были восхитительны, хотя – вне голоса архангела, вне «древнейшего с моря гона». Поэтому на самом-то деле меня это немного опечалило, хотя я вполне могла это понять: великое творенье было завершено. Однако во всем я чувствовала странно звучащий минорный аккорд.
«Car tu sais, je m'en vais…»[77]
Когда я получила «Verger»[78], этот стих меня ужасно задел. (Вспоминаю прогулку, когда я сказала Рильке, что в слове «Verger» для меня есть что-то странное, таинственное. Он радостно согласился, ощущая это слово так же).
Но о новых больших работах он уже на заговаривал, как делал всегда, сколь я его помню. Ибо французские стихи он сам воспринимал лишь как изящную игру. Ах, бессознательно он уже знал, сколь далеко продвинулась стрелка его часов.
Когда мы были с ним в Рагаце, нам довелось испытать большую радость – послушать концерт Вальтера Кершбаумера, великого артиста, которым Рильке особенно восхищался.
1925-й год он снова провел в Париже, однако в его письмах я больше не находила ни впечатлений, ни образов, как это было раньше. Думаю, ему недоставало того одиночества, которого он страшился и которое все же любил. С другой стороны, он все-таки желал рассеянья, чтобы забыть про болезнь и про огромную слабость, которые все более им овладевали. Он повидался с м-м де Ноай, они нашли взаимоотклик на ту свою первую встречу. Весь мир был в высшей степени доброжелателен к нему, всецело доброжелателен! Это радовало его, однако он чувствовал себя изможденным; упрямый грипп прицепился к нему, он долго не мог прийти в норму. Ему хотелось уехать, но сил на это не было. Лишь много позднее, в сентябре, он решился поехать в Рагац, но нашел его опустевшим. Все его друзья разъехались, ведь и я уже не надеялась больше на его приезд.
Этот год во всех отношениях казался ему недобрым и угрожающим. Прежде всего он говорил о своих депрессиях, о «тревожном недомогании, всё более закрепляющемся в его теле». Казалось, что у него нет больше сил писать чарующие письма, как то было в прежние годы. Моя римская родня доставляла ему радость, я тоже во время его долгого пребывания в санатории Валь-Мон старалась немножечко его рассеять, развеселить. Я знала, что он там в хороших руках, и все же догадывалась, что тоска его лишь возрастает. Как бы нам хотелось встретиться в Риме, но Валь-Мон прочно его удерживал. Он вынужден был провести там много месяцев, чтобы пройти полный интенсивный курс лечения.
Весной он написал, что ему кажется, что он не в силах сделать и малейшего шажочка из того «недоброго круга», в котором он чувствует себя заключенным и зачарованным. Чрезмерное одиночество в Мюзоте его несколько угнетало. Если бы он знал, что я приеду, то возвращение в любимый Валлис было бы для него много более легким. К сожалению, я не смогла последовать за его желанием, и тогда он попросил меня не отказываться от Рагаца, где он непременно хочет со мной повидаться. Однако едва я туда прибыла, как начались разочарования и проблемы. Его приезд задерживался, я чувствовала себя очень больной и слегла с бронхитом. Когда он наконец приехал, я была еще в довольно плачевном состоянии, должна была беречься и не могла разговаривать. Так вот всё сошлось, чтобы осложнить нашу встречу, которой суждено было стать последней!..
Несмотря на это, виделись мы столько, сколько было возможно, все эти дни мы были почти постоянно вместе. Таким вот образом я в последний раз наслаждалась присутствием волшебника, могла слушать его несравненную речь, ощущать его дружбу. Хотя о себе и о своем здоровье он говорил с глубоким унынием, все же я должна признаться, что то, как он выглядел, позволяло мне надеяться на полное его выздоровление.