Мария Турчанинофф – Наондель (страница 23)

Бабушка стояла на берегу на высоком месте, дожидаясь, пока мы причалим лодку. Она оказалась еще меньше, чем я ее помнила, седоволосая, сморщенная, в какой-то бесформенной черной одежде. Трудно было представить себе, что эта женщина, ростом чуть выше ребенка, родила на свет четырех дочерей и сына. Мать поцеловала в знак уважения ее босую ступню. Мать протянула ей сосуд с водой из источника, мать отпила, а потом протянула сосуд мне. Вода была очень вкусная и совсем не похожая на ту, которую мы пили дома. Потом нам дали по куску козьего сыра. Пока никто не произнес ни единого слова. Бабушка почти не смотрела на свою дочь. Но меня оглядела пристальным взглядом. Солнце зашло, тени исчезли. Сыр был соленый и вкусный, строгий взгляд бабушки скользил по мне.

– Ты учишь ее?

Бабушка заговорила со своей дочерью, не сводя с меня глаз. Мать кивнула.

– Она толковая. Немного неуклюжая, но видит ясно.

– «Видит ясно», – бабушка фыркнула. – Зачем ты привезла ее сюда?

Слова звучали кратко и сурово. Мать стояла, перетаптываясь с ноги на ногу.

– Мы могли бы войти в дом, присесть? У меня подарки от Лаэлы и Имьянды. Мы…

Бабушка не слушала ее.

– Они входят внутрь тебя? Сны?

Сердце мое забилось чаще, я не сразу догадалась, что она обращается ко мне.

– Да.

– Ты умеешь различать сны и реальность?

Мать бросила на меня строгий взгляд. Обо всем этом я так и не решилась поговорить с ней. Я так надеялась, что она догадается, поймет. Я поспешно замотала головой.

– Ясное дело, ты можешь, Орсеола, – нетерпеливо проговорила мать. – Ты видишь сны очень ясно. Но ты не делаешь так, как я тебе говорю.

Бабушка вздохнула.

– Пойдем. Давайте ужинать.

На ночь бабушка постелила мне на полу. Матери она отдала спальный коврик, а сама взяла одеяло и коврик и легла на берегу под звездами. Долгое время я лежала, слушая ровное дыхание матери. Домик у бабушки очень маленький. Под потолком висели сотни ловцов снов из конского волоса и человеческих волос, перьев, жемчужин, орехов и осколков костей. Некоторые медленно поворачивались и тихонько позвякивали. Я не могла заснуть. Мне не хватало покачивания деревьев. На твердой земле по коже у меня бегали мурашки.

Я осторожно вылезла из-под одеяла. Дверь не скрипнула, когда я открыла ее. Стояла ясная звездная ночь, было новолуние. Бабушка казалась темным комком на берегу. Пройдя по шуршащим камням, я села на уголок ее коврика.

– Что ты делаешь со снами, которые ловишь?

Бабушка лежала молча. Океан что-то бормотал в ночи. Я не была уверена, что она не спит. Потом под одеялом пошевелилось ее плечо.

– Ты понимаешь, почему я живу здесь?

Я задумалась. Никто никогда мне этого не объяснял. Бабушка была из народа дельты, как мы. Не знаю, как долго она прожила на острове. Что может заставить человека покинуть деревья, фрукты, город? Что могло бы побудить меня выбрать полное одиночество?

– Ты бежишь от них. От снов.

Бабушка села. Из складок своей одежды она достала трубку, основательно набила ее. Листья были свежие и вкусно пахли, у бабушки был с собой целый кисет с табаком. Когда дымок занялся, бабушка глубоко задумчиво затянулась.

– Они не оставляли меня в покое. Даже тогда, когда я перестала ткать сны и передала ремесло твоей матери, сны собирались вокруг меня, как барханы в пустыне. Мне пришлось забраться так далеко от других людей, как я только могла.

Она задумчиво протянула мне трубку, я покачала головой.

– Ловцы снов у меня для того, чтобы ловить заблудшие сны, долетевшие сюда.

– А что ты делаешь с ними потом?

Бабушка покосилась на меня. Ее глаза мерцали при свете звезд.

– Топлю, – коротко ответила она.

– И свои собственные?

– Я давно уже перестала видеть сны.

– А как этого добиться?

– Этому ты должна научиться сама. Этого никак не может взять в толк твоя мать: когда дело касается снов, невозможно никого ничему научить. Каждая видит их по-своему. Они по-разному на нас влияют. Твоя мать, она умелая. Пользуется уважением. Но подход у нее конкретный. Практический. А мы с тобой…

Она сняла с языка прилипший листок.

– Сны приходят к нам, хотим мы того или нет. Правда это так?

Я кивнула, и она сделала новую затяжку.

– Рассказывай. Что случилось?

Я рассказала – о сне, в котором летала, и о других. В темноте мне было не стыдно. Я знала: бабушка не будет меня осуждать. С ней случалось нечто похожее или что-нибудь похуже. Я поделилась с ней своим страхом: как тяжело не знать, где сны, а где – реальность. Она кивнула, не удивившись и не испугавшись.

– Мы с тобой ощущаем сны в себе. Ты должна быть осторожна, не впускать их слишком глубоко. Они могут завладеть тобой изнутри. Размыть твои собственные границы. Не тревожься, можно защитить себя. Но это требует времени и труда. С тобой это случилось очень рано, куда раньше, чем со мной. Нельзя проникать в чужие сны без разрешения, ты ведь знаешь?

Я кивнула. Это было одно из первых правил, которому меня обучила мать.

– То, что с нами происходит, очень близко к тому. Мы делаем это невольно, однако это все равно не разрешено. Никому не рассказывай об этом.

Некоторое время она сидела молча. У моря было прохладно, я поежилась. Оторвавшись от своих мыслей, она накрыла меня своим одеялом. Оно было жесткое, от него пахло козами.

– Спи, Орсеола. Ложись тут, рядом со мной, и я сотку тебе разъяснение. Многое ты поймешь только позже, когда станешь старше. Но это будет в тебе, ты сможешь призвать его, когда тебе это понадобится.

Она улыбнулась, и от улыбки ее лицо изменилось. Теперь она не походила на бабушку.

– Сны, которые я соткала, не забываются.

– Но, бабушка, ты же больше не ткешь сны, бабушка! – проговорила я, нарочно произнеся слово дважды, чтобы задержать ее возле себя, отгоняя все дикое и опасное. Она засмеялась и снова стала моей бабушкой.

– Ради родной плоти и крови я могу нарушить свое воздержание. Иди сюда, положи голову мне на колени. Завтра я научу тебя плести ловцов снов. Они могут принести тебе облегчение, пока ты учишься.

Я устроилась, положив голову на костлявые колени бабушки и накрывшись одеялом. В ушах у меня гудел шум моря – это было почти как шуршание крон деревьев. В носу ощущался запах бабушкиной трубки. И мне привиделся сон.

Это был прекрасно сотканный сон, не похожий ни на один из тех, которые ткала для меня мать. Он был куда более живым, куда более ярким и мощным, чем те, что делала мать. За одну эту ночь он показал мне больше о снах и том, как их ткать, чем все прежние инструкции матери. Он обращался напрямую к той части меня, которая умела видеть сны и прикасаться к ним. Кое-что я поняла только позднее, когда больше узнала о ткачестве снов, совершенствуя свой дар.

Кое-что не поняла до сих пор.

День, когда я покинула Терасу, был одним из первых ясных дней после периода дождей. Воздух в Говели наполнился радостным щебетанием птиц по поводу солнечного тепла и высохших перьев. Несколько лунных месяцев мы практически безвылазно сидели в доме под непрекращающуюся барабанную дробь дождя по крыше и листьям. Малыши ругались и дрались. Отец обычно сбегал в свою мастерскую и до поздней ночи мастерил инструменты, на заказ или без. Мы с матерью перестали ссориться. Мы молчали. Молча делали повседневные дела, молча ткали сны, чему она продолжала меня учить. Однако я больше ничему у нее не училась. Она об этом знала, и я знала, но мы продолжали делать вид. Так что мы сидели и ткали сны для отца или тех немногочисленных клиентов, которые, презрев дождь, приходили по скользким висячим мосткам и просили мать об ее услугах. И я делала, как она хотела, но механически и безжизненно. Мать надеялась, что ткачество снов сблизит нас, но вместо этого мы все больше отдалялись друг от друга.

Над своим спальным местом я повесила ловцов снов. Мать посмотрела на них недовольными глазами, поджав губы, но ничего не сказала. Ловцы снов держали на расстоянии некоторые сны, но с самыми мощными не справлялись. Так что я упражнялась. Долгими ночами, лежа без сна в своей кровати, я пыталась сопротивляться. Цепляться за то, кто я, где проходят мои границы, укреплять их против навязчивых снов, постоянно стремящихся проникнуть в меня. Со временем у меня стало получаться все лучше и лучше. Бабушка подарила мне талисман – ожерелье из фруктовых косточек, которое я носила, не снимая. Когда я не знала, где сон, а где – реальность, я нащупывала его пальцами. Форма каждой косточки была мне знакома. Если рука моя не находила ожерелья, если косточки имели другую форму и размеры, я знала: то, что я вижу, – сон. К тому же я научилась выползать из сна. Лучше всего это удавалось с простыми маленькими снами. С кошмарами все обстояло куда сложнее.

В ту ночь я долго сидела, несмотря на усталость, когда все уже улеглись. Прислушивалась к ветру в кроне дерева и отсутствию дождя. Наконец-то закончился период дождей. Ко мне стал подбираться сон.

В руках у меня оказался узелок. Не заглядывая внутрь, я знала, что там все мои пожитки. Я собиралась оставить своего мужа. Своих детей. Тихонько поднявшись, чтобы не разбудить их, я выскользнула наружу. Босиком побежала по висячим мостам. Сердце билось в груди – вдруг они обнаружат, что я сбежала? Шаги за спиной. Я обернулась. Там стояла моя старшая дочь с гневом в глазах. Она не должна ничего заподозрить.