Мария Токарева – Сны Эйлиса. Душа мира (страница 8)

– Но ведь у вас все равно ничего не получилось, – обиженно бросил Олугд; щеки его вспыхнули не то от негодования, не то от стыда. Он и не представлял на тот момент, что значит держать в руках меч или противостоять кому-то магией. А уж как без талисманов колдовские смерчи рубить – нет, здесь и вовсе оторопь брала. Наверняка в том ущелье отряд воительниц встретил невероятный ужас, но они отважно преодолели опасность. И все же восстание не увенчалось успехом, потому Юмги задели неосторожные слова принца. Она отпрянула, сжав кулаки, словно намеревалась ударить дерзкого наследника льора.

– Получится! – сдавленно отрезала она. – Отец скоро вернется, и мы снова пойдем на башню.

Больше она не проронила ни слова, гордо прошествовав мимо, словно не опасалась, что по малейшему желанию принца ее и весь ее народ могут изгнать из башни. Наверное, она верила в благородство принца, и это польстило.

– Получится, отец вернется, – повторила она негромко самой себе, но голос сломался, обнажив испуг девочки, на которую свалилось слишком много тяжкой ответственности, и подлинную тревогу любящей дочери.

На тот момент предводитель восстания, Огира Неукротимый, находился в темницах разъяренного Раджеда. Оставалось только уповать на милость янтарного льора. Он не казнил никого из мятежников. Но и не отпускал, точно не знал, что с ними делать.

Так прошел год, за ним и второй – Огира не возвращался. Но его воины продолжали оттачивать мастерство владения мечом и держали простые доспехи в сохранности. Юмги же словно готовилась по праву наследницы вести их за собой на новые обреченные подвиги во имя свободы.

Олугд все это время стремился извиниться за свою бестактность, но Юмги, казалось, намеренно не замечала его. Один раз, наученный подкупать союзников самоцветами, Олугд подарил девушке чудесное колье из синих драгоценных камней. Он, подглядев галантные приемы ухаживаний во множестве прочитанных книг, под пустяковым предлогом попытался вновь заговорить с Юмги, надеясь, что она забыла их неловкое знакомство. Но воительница лишь с привычной непреклонностью выпрямилась, отвечая:

– Мне не нужны твои подарки, принц. Мой главный подарок – это свобода простых людей от гнета льоров.

Тем самым она словно провела незримую границу между ними. И вновь ускользнула в тот день, исполненная более чем королевского величия, сдержанная и неподкупная. Однако принц лишь лучше осознал: она, и только она предназначена ему судьбой.

Он обрадовался, что неуместно дорогой подарок отправился на дно сундука в сокровищнице. Если бы Юмги приняла колье, то сделалась бы, возможно, его первой женщиной, но не верной спутницей, о которой он мечтал. С того дня Олугд думал, как же доказать родство их душ. И размышления изводили юношу, словно болезнь: он похудел и осунулся, забывал есть, засыпал над книгами, не получая знаний, ведь они не подсказывали, где ключи от гордого сердца. Отец Олугда вскоре заметил, как томится его сын, которому на тот момент минуло девятнадцать.

– Тебе понравилась дочь Огиры? – почти шутливо начал льор, как-то раз застав сына в библиотеке – гигантской пещере, расцвеченной бликами витражного стекла на потолке.

– Ее зовут Юмги! – тут же оживился Олугд, словно само произношение этого имени отзывалось медовым вкусом на губах.

– Вот уж дурная девица, – только покачал головой отец. – Вроде и с косой, но вся в шрамах да мозолях. Был бы у Огиры сын… Да сыновья все погибли, когда еще яшмовый чародей на владения янтарного нападал. Были же времена, когда ячед и льоры вместе бились! А теперь… девочку вот так кидать в бой.

– Она сама не робкого десятка! – задыхался словами восхищения Олугд. – Она…

– Просто понравилась тебе, сынок, – усмехнулся отец с лукавством умудренного годами человека. – Ох, первая влюбленность для нас – это тяжкое бремя. Я тоже в пятнадцать лет влюбился в девушку из ячеда. Впрочем, ты можешь поухаживать за ней, может, вы лет десять даже проживете вместе. Действуй решительно, ты же льор. Но не слишком привязывайся к ней.

– Почему?! – воскликнул Олугд, пораженный, насколько цинично рассуждает его великодушный отец. Раньше он всегда казался идеалом для подражания: сдержанный, не разбрасывающий понапрасну злых слов, никого не осуждающий без причины.

– Ты разве не учил? Ячед не живет больше ста лет, а для нас сто лет как для них десять, – вздохнул отец, погрустнев. Кажется, он вспомнил свою первую любовь, ту, что была до матери Олугда, безвременно погибшей от рук топазовой ведьмы Илэни, когда принцу не исполнилось и года.

– Ну, пусть сто лет! Это не так уж мало! – воспротивился Олугд.

– Да, но через двадцать-тридцать лет она состарится, ее кожа покроется морщинами, а блеск в глазах угаснет. – Отец развел руками, казалось, все вспоминая кого-то. – Она не сможет дарить тебе прежние ласки по ночам и услаждать взор днем. А ты останешься по-прежнему молодым и сильным. Скоро тебе двадцать, и с этого момента возраст льора…

– Да знаю я! Будет отсчитываться не годами, а веками. Но это все не так важно! Папа! – возопил Олугд, кидая книгу. – Ты только помог мне осознать: я люблю ее! По-настоящему!

– Ладно, дело твое, – ответил после короткой паузы отец, печально скрываясь за стеллажами с фолиантами. – Кто знает… может, скоро нас всех вообще поглотит каменная чума. Лучше думай, как с ней бороться. Чувствую, скоро она проберется и в башню. Это не инфекция, здесь что-то мощное, словно сами законы нашего мира пошатнулись. Словно кто-то пошатнул их.

Отец нервно перебирал книги, выстраивая едва ль не до потолка стопки отвергнутых томов, где не нашлось нужных ответов. И все же он не сдавался, денно и нощно корпел над знаниями древних, хотя нигде не находилось упоминаний о похожем бедствии.

А Олугд тогда, наверное, по глупости возраста, словно отмахивался от осознания того, что творится с родным миром. Все внимание его приковала прекрасная воительница Юмги Каменная. Но она была все так же недоступна, словно старательно доказывала свое прозвище. Лишь изредка они встречались, лишь иногда говорили. Их намеренная отстраненность выглядела продуманной игрой Юмги, правила которой Олугд безропотно принимал. Он терпеливо ждал. Любовь и ожидание часто идут рука об руку. Несдержанность – спутник краткой страсти.

Так Олугду и Юмги исполнилось по двадцать три года. Он не терял надежды, все еще почти не замечая, как стремительно исчезает мир вокруг. На месте, где они впервые встретились, цветущие сады застыли неподвластными ветру глыбами, в которые обратились деревья. И вскоре, как и предрекал мудрый циркониевый льор, чума пробралась в башню, на нижние этажи. Сначала каменными чешуйками покрывались стены и мебель, но затем она коснулась и ячеда. Незримая сила наползала моровым поветрием.

– Держитесь ближе к поющим самоцветам! – распоряжался правитель, хотя в глазах его застыло предчувствие неизбежного. Вскоре он выдал каждому осколки циркония, не задумываясь о принципах льоров. Найденная информация и наблюдения подсказывали, что поющие камни как-то замедляют окаменение. Но они не спасли: люди превращались в каменные статуи один за другим. Не очень стремительно, не все разом, поэтому иногда казалось, что удалось сдержать страшный мор. И с новой его жертвой слабая надежда разбивалась.

Оставшийся ячед перемещался все выше по этажам башни, которая сделалась похожа на термитник, потому что дополнительный камень «налип» на нее с внешней стороны, вырос панцирем, сквозь который магия едва прорубала окна. Горная порода, словно гигантский паук, тянулась к уцелевшим людям.

Неудачливые мятежники позабыли о своем желании свергнуть льоров, да и сами чародеи пребывали в растерянности. Наставала тягучая апатия обреченных. Один отец Олугда неустанно искал способ восстановить равновесие. Но некая загадка вечно ускользала от него. Неизвестная переменная, лишний элемент системы. Складывалось впечатление, будто в магию Эйлиса вмешался кто-то из другого мира.

Впрочем, самого Олугда даже в те мрачные времена интересовала по-прежнему одна Юмги. Она наконец заметила его и, кажется, смягчилась. Ее неукротимый нрав стесала невыразимая скорбь: дошли слухи о том, что Огира, несгибаемый предводитель восстания, ее отец, тоже окаменел. После этого известия люди утратили надежду, и чума окаменения поочередно выкосила их.

В один из дней, когда солнце тонуло в унылой дымке, почти утратив свой цвет, Олугд обнаружил Юмги в ее спальне, комнате, где раньше размещались четыре оставшиеся девушки. Но меньше недели назад они застыли прекрасными статуями. Окаменение пощадило их юную красоту, оставляя ее неизменной на многие века. Но для кого? Зачем?

Олугд нерешительно остановился в дверях, не ведая, как осмелился прийти. Но сердце его чувствовало вернее рассудка: именно теперь его возлюбленная нуждается в поддержке. Она невидяще рассматривала тусклые блики на завитках стрельчатого окна, неподвижная, ссутулившаяся.

– Мой отец… Все мои подруги… Они… Они мертвы? – спрашивала Юмги, и в тот миг Олугд впервые увидел слезы на глазах несгибаемой воительницы. Она нервно сжимала руки, глядя прямо перед собой. Вытянувшись тетивой тугого лука, она словно ожидала непременного опровержения. Но никто не владел ответами.