Мария Токарева – Сны Эйлиса. Душа мира (страница 7)
Софья вновь вспоминала нож в своих руках. И задумывалась, что ждало бы ее, откажись она убить. Наверное, Раджед предполагал, что она расплачется и кинется в его объятья. И от этой мысли становилось противно. Ненависть к льору боролась с ростками призрачной симпатии. Хотя какой симпатии? Хотелось бы забыть его навек, возможно, вместе с Эйлисом. Все равно никакого пути назад уже не осталось.
Но слишком отчетливо и слишком часто возникал в голове образ Раджеда, его глаза, его руки, слишком болезненно воспринимался аромат корицы и меда. Порой Софья намеренно подолгу вдыхала его, погружаясь в какой-то неподконтрольный сознанию транс. И тогда чародей представал особенно отчетливо. Так она пыталась запомнить малейшие его черты, чтобы вновь тысячу раз осудить за все его деяния. Но вскоре терялась: тот ли это Раджед, которого она знала, или только его навязчиво преследующий образ?
С каждым днем она все отчетливее понимала, что иногда слышит его голос, точно отзвуки далекого грома. И ее преследовали песни самоцветов чужого мира. Однажды она осознала, что слышит и янтарь. Талисман Раджеда, его самоцвет.
Она как будто чего-то безотчетно ждала. И вот однажды под вечер, когда вновь вспоминала его, вдохнув корицу для выпечки, отчетливо услышала знакомый голос, донесенный неведомым эхом:
– София… Эльф, что же ты наделал! София, я еще столько всего тебе не успел сказать.
Софья схватилась за голову, озираясь по сторонам. Одно дело – мысли о льоре, а другое – вновь оказаться его пленницей, пусть даже он называл это гостеприимством. Но на этот раз в голосе слышалась невозможная непривычная боль, почти раскаяние.
«Я схожу с ума? Нет… Что ж, Эйлис, похоже, тебя невозможно забыть», – решила она и достала из-под вороха бумаг записи из библиотеки малахитового льора Сарнибу. С того дня началось ее собственное расследование о порталах и далеком незнакомом мире.
Глава 2
Окаменевшая и линии мира
– Я верю: ты вновь оживешь, я верю, что камень осыплется пеплом…
Каменная статуя прекрасной девы не внимала голосу, она застыла со спокойным, отрешенным лицом посреди обширной залы. Ее не трогали распри королей, не интересовали ураганы на пустошах и иные злые ненастья. Она ничего не слышала и не видела, лишь, казалось, созерцала сны. Живой камень…
– Я верю! Юмги! Ты оживешь!
Облака вспенивались на небе, хаотично метались по воле бури, словно птицы с оторванными крыльями. Они липли гребнями волн к стенам и окнам гигантской конусовидной башни, напоминавшей колоссальный термитник без четкой архитектурной формы, словно кто-то в незапамятные времена проделал множество ходов и пещер в цельном монолите. Вихрь закручивался смерчами вокруг него.
«Опять янтарный чудит? Или, может, яшмовый?» – думал устало Олугд Ларист, скромный чародей под покровительством самоцвета циркона. Его льорат растянулся подле горного хребта на побережье Зеленого моря и оказался самым маленьким из-за набегов льоров кровавой яшмы. В последние годы Нармо загнал наследника некогда могущественного рода в тесную каменистую долину, где в трех разбросанных деревеньках когда-то теплилась жизнь ячеда. Но потом пришла каменная чума.
«Яшмовый или янтарный? Кто-то из них наверняка. Моя-то магия – это только распознавание обмана. Для боев подходит мало». Олугд нервно потирал горбинку на носу, откидывая с высокого лба длинные русые пряди. Он смотрел на свои руки, казавшиеся бесполезными, когда речь заходила о сохранении чьей-то жизни, окидывал взглядом пустоту тронного зала, который напоминал неправильными природными формами гигантскую пещеру.
Лишь синий бархат и небесно-голубой шелк, что колыхались занавесками и декоративными кулисами, обозначали присутствие разумных существ. Вернее, существа. Последнего в роду, безмерно одинокого, двести пятьдесят лет живущего в страхе окончательно утратить королевство.
С самого рождения Олугд знал, что их теснят чародеи кровавой яшмы, а янтарные защищают, но лишь назло извечному противнику. А после неудавшегося восстания ячеда, когда отец Олугда принял простой народ Эйлиса, что искал спасение, циркониевые льоры утратили милость Раджеда Икцинтуса. С тех пор границы льората начали неизмеримо быстро сжиматься, усыхать. Да еще чума окаменения разразилась столь беспощадно, что отец не успевал считать потери среди своих людей и беженцев-мятежников.
Они ежедневно покрывались камнем, застывая молчаливыми глыбами. И никто не ведал, в чем причина. Хотя циркониевые чародеи больше других пытались разобраться. Им бы помогла библиотека малахитового льора Сарнибу, который славился своей добротой. Но льораты разделила горная гряда, перегородили два враждебных государства и бурное море. Все магические средства связи блокировались то Нармо, то крайне разозленным на тот момент Раджедом. Он рассчитывал покарать всех своих подданных, что посмели тягаться с силой чародеев. А опальные циркониевые себе на беду приютили некоторых, пытаясь укрыть их в башне.
Отец всегда учил Олугда, что башня – это не воплощение статуса правителя, а убежище для всех нуждающихся. И на какое-то время удалось сохранить людей от наступления каменной чумы: помогла магия самоцветов. Тогда замок наполнился гомоном и шевелением живых существ. Юный наследник льора с интересом общался с ними и узнавал разные истории чужих судеб.
Так он и встретил в пятнадцать лет ее…
Соболиный разлет черных бровей, толстая медово-рыжая коса, хищные трепещущие ноздри непокорной орлицы, решительно сжатые тонкие губы, но при этом бархатистые темные глаза кроткой лани – такой Олугд навсегда запомнил неугомонную девушку-ровесницу, Юмги. Он заметил ее среди десяти сверстниц. Все они уже носили короткие мечи и круглые щиты, привычно выдерживали вес кольчуг, все они уже прошли огонь обреченного восстания. И несомненно, она возглавляла отряд отважных мятежниц, что выглядели старше своих лет: слишком целеустремленно смотрели, слишком по-взрослому отвечали на любой вопрос.
Избалованный жизнью в башне, наследник тогда оробел и не нашел, что сказать. Но с того момента что-то поселилось в его душе, щемящее и потаенное, точно зернышко, которое медленно прорывается сквозь толщу земли к свету. Им сделалась она, девушка в доспехах, ее образ маячил, словно навязчивое видение горячечного бреда, но намного слаще. Если злые образы болезни тянут силы, то она вдохновляла, словно живительное дыхание весны. Олугд спрашивал у отца, что это за отряд, состоящий из девочек.
– Одни из восставших, – неопределенно ответил отец. Он и сам до конца не понимал иерархию беглых мятежников. Но не прогонял их.
Весь ячед, пользуясь сдержанной милостью, занял нижние этажи башни. И девочки-воины неприхотливо разместились в одной из комнат всем отрядом, точно разбив походный лагерь. Наведываться к ним в поисках одной-единственной казалось плохой идеей. И принц Олугд долго терзался сомнениями, от природы робкий, но еще более оробевший от своих непонятных чувств к отважной воительнице.
Однажды удалось застать ее одну в саду возле башни, подле цветущего дерева. Тогда еще в льорате оставались зеленеющие равнины, что террасами сходили от склонов гор к бурлящим волнам моря. Тогда еще казалось, что бедствие где-то далеко, особенно не верил в него выросший в безопасности юноша. Зато Юмги уже видела много жестокости, несправедливости и невзгод.
– Неужели и они окаменеют… – вздохнула она, гладя крупный белый цветок, что обещал к осени налиться сладким плодом. Лепестки нежно колыхались от прикосновений, листья трепетали под легким дуновением свежего бриза. Не верилось, что где-то все опустошено и зачаровано неведомой напастью.
– Как тебя зовут? – обратился Олугд, переборов внутренний трепет, словно шел в первый бой. Все не удавалось унять бешено колотящееся сердце. Зато девушка непринужденно обернулась, недовольно прикрывая лицо веткой, диковато глядя из-за нее, отчего свет расцвечивал ее смуглую кожу неровными пятнами.
– Значит, льоров учат подслушивать чужие мысли? – резко обратилась она.
– Значит, весь ячед думает вслух? – тут же парировал Олугд, пораженный неожиданной наглостью. Ведь они с отцом чрезвычайно добродушно приняли побежденных. Впрочем, девушка всем видом давала понять, что не намерена подобострастничать. Гордая прямая осанка, непоколебимо решительный взгляд – все выдавало в ней нечто царственное.
– Юмги, дочь Огиры, – откликнулась она, чуть помедлив. – А прозвище у меня Каменная. Не веришь, принц?
Она усмехнулась, сощурившись, словно хитрая лисица. Она намекала, что принц неровня ей, воину. Ячед уже прознал, что юный наследник за свою жизнь не повидал много горя, трепетно оберегаемый отцом. Олугд подавил внезапно взыгравшую гордыню. На мгновение возникла мысль сбежать – то ли от обиды, то ли от страха. И даже если бы он показал всем видом презрение, Юмги легко догадалась бы, что им движет все же застенчивость.
– Верю, – не терялся Олугд. – А за что тебе его дали? За подвиги отца?
– Дерзишь по праву рождения? А сам-то, небось, и меча в руках не держал. – Юмги подошла к нему, бесцеремонно схватив за руку. – Чувствуешь эти мозоли? Это от меча! А Каменная я за бой в каменном ущелье: мы тогда магию сдерживали, с вихрями воевали, смерчи рубили! Пока отец мой к башне Раджеда подбирался.