Мария Токарева – Душа мира (страница 49)

– Получается, что моя жизнь – это ошибка, – горько посетовал чародей.

Буквально каждая его черта выражала великую скорбь, словно он взвалил на свои плечи всю вину древних тиранов, лишивших народ не только магии, но и простейшего права развиваться без нее. Перед ним будто живо метались эти жестокие картины, отчего морщинки в уголках глаз потемнели и углубились, а тонкие губы искривились в отчаянной гримасе.

– Нет, твоя жизнь – это великое самопожертвование твоей матери, сила ее любви, – горячо разубеждала его Софья и вдруг осеклась, вновь настигнутая внезапным озарением. – Знаешь, мне кажется, что для оживления Эйлиса… ее и не хватает.

– Это как-то… не научно. Но спасибо, Софья. Спасибо.

Раджед с благородностью обнял ее, словно отгоняя образ неискупимой вины за свое появление на свет. Так Софья бежала от нависавшей над ней тени смерти, определенной жемчугом. Но она хотя бы совершила свой выбор, за Раджеда же решение приняла его незабвенная добрая мать.

– Эйлису не хватает милосердия, – вновь встрепенулась Софья, пока Раджед гладил ее пылающие щеки. – Я помню, как камень распался на стекле, когда я заплакала тогда, на руднике. Ты не помнишь?

Тело ее просило движения: руки и ноги поминутно неуверенно дергались. Пальцы перебирали кисти золотых подушек и измятые страницы фолиантов. Однако Раджед вовремя останавливал то краткими объятиями, то поцелуем. Сам он после горестного открытия точно стремился забыться в этой нежности.

– Тебе было страшно, – говорил он обстоятельно, виновато глядя в окно. – Лучше не вспоминать, иначе я не знаю, куда деваться от стыда за того себя из прошлого. Тогда я был другим.

– Другим. Но не в этом дело. Я тогда заплакала не от страха, а оттого, что услышала пение камней. И каждый из них как будто умолял предотвратить окаменение этого мира, сотни голосов. Это было так больно… и пронзительно. – От воспоминания по щеке невольно скатилась слеза. – Мне стало жаль этот мир. С тех пор я думаю: может быть, есть способ вернуть самоцветы на свои места?

– Может, и есть, но я не припоминаю таких мощных заклятий. И поможет ли это? – Раджед впадал в апатию. Казалось, он устремился воображением в те далекие времена, когда недра его мира покоились на законных местах и поддерживали гармоничную жизнь планеты. Безрадостная панорама, открывающаяся из окна, лишь глубже вгоняла острую занозу неверия.

Любой здравомыслящий человек оценил бы состояние каменной пустыни как совершенно безнадежное. Но разве милосердие – это мысль? Разве только на холодном расчете все строится?

– Должно помочь. Мы хотя бы попытаемся спасти Эйлис. Я верю, что получится, – горячо убеждала Софья, воодушевляя в большей степени себя. Раджед улыбнулся, и, казалось, в нем вновь разгорелся слабый огонек веры в чудеса. Но быстро потух. Чародей задумался и обреченно протянул:

– Значит, гордый титул «льор» – это вовсе не синоним просветителей, первооткрывателей, ученых, как мы все считали… Льор – это захватчик, тиран. Вот, с кем ты теперь, бедная моя София.

Раджед обнял свою избранницу, отчего последняя вздрогнула, словно чувство вины, придавившее чародея, впилось и в нее острыми когтями. Софье захотелось прижаться к своему льору, превратиться с ним в два дерева, навек сплетенные ветвями. Она прильнула к Раджеду, останавливая его поток самоуничижения, прикладывая тонкий палец к его губам, украдкой очерчивая их контур.

– Ты ни в чем не виноват. Это зло останется на совести тех, кто искажал вашу историю. – Софья без толики сомнений покачала головой. – Человек – это не титул. Человек – это его поступки, его решения. Ты – это ты.

– Простые истины, родная, но как же в них тяжело поверить! – воскликнул Раджед, нежно целуя Софью в висок.

Сердце его разрывалось от обрушившихся новых истин, перекроивших все представления о знакомом мире. Софья чувствовала это, она и сама несколько раз переживала потрясения, когда выясняла настоящие причины некоторых событий. Но не такие.

Она ни разу не переживала предательства, а Раджед ощущал себя обманутым выдающимися предками, которые допустили все это. Благословленный великой силой мир сделался юдолью скорбей угнетателей и угнетенных. Эйлис мог стать раем, но от жадности «избранных» не осталось ничего, кроме каменной чумы. И посреди хаоса застыли одни из последних созданий, способных по-настоящему любить.

Но оказался в библиотеке и тот, кто обрадовался известиям об истинной истории Эйлиса: теневой шпион отделился от колонны, прошелестел незримыми бликами между страниц раскрытых томов. И вынырнул незамеченным уже за границами янтарного льората, прямо в замке-берлоге яшмового чародея.

Нармо буквально ликовал! Он давно не испытывал подобных сильных эмоций, все его мысли и стремления, казалось, подчинялись четкому алгоритму без перекосов на максимум и минимум. Но ныне он дрожал от охватившего его воодушевления. Он всегда подозревал, что в Эйлисе однажды кто-то коллективно скрыл одну страшную тайну. Отныне все встало на свои места.

Нармо бросился к зеркалу, которое обычно использовал для подглядывания за миром Земли. Теперь же отполированное стекло в почерневшей витиеватой раме отражало лишь его самого, отчего чародей ухмылялся: «Да, отец, я похож на тебя. Но лишь внешне! Лишь этой самодовольной рожей!»

Он иной, потому что ячед, и впервые он позволял себе в полной мере гордиться этим. Если бы не льоры, то и в его мире поныне бороздили бы просторы кибитки передвижных театров, смеялись красивые девушки, не страдающие напыщенной гордыней, устраивались бы шумные гулянья. Нармо, наверное, впервые признался себе, до чего же всего этого ему не хватает. Не он все это разрушил, и не в его силах оказывалось восстановить. От беспомощности приходила тягучая бесполезная злоба…

Если бы не льоры, то он – сын ячеда – стал бы артистом или археологом, копался бы в черепках исчезнувших цивилизаций или скандировал яркие монологи со сцены. А не смотрел в пять лет, как людей рвут монстры на арене. Но поздно… Он уже выбрал роль необходимого зла, и сотни украденных самоцветов трубным гласом стучали в его голове, туманя мысли, требуя захватить безраздельную власть над всеми мирами.

Когда-то он желал уйти на Землю, чтобы не допустить того, что случилось в Эйлисе. Захват и истребление? Пожалуй, это никогда не входило в его планы. А вот припугнуть их всех, перевернуть сознание… Да и умереть или уйти куда-то еще – вот его идеал, который он впервые признал, позавидовав Сумеречному Эльфу.

Но самоцветы твердили, что яшмовый чародей – единственный правитель Эйлиса и Земли. Их шепот заключал алчность и властолюбие всех почивших льоров, всех узурпаторов. Камни несли в себе не только магическую силу, но и отпечатки личностей. И зачастую не самых праведных и бескорыстных.

«Я стал таким же, проклятье! Чтоб вы все окаменели еще восемь тысяч лет назад!» – с невыразимой злобой размышлял чародей, рассматривая взбухшие вены на широких кистях. Они просвечивали уже не бирюзовым: от обилия присвоенных самоцветов и их поглощенной силы сама кровь постепенно приобретала какой-то другой оттенок, в котором черным потоком смешивались все цвета.

Нармо до скрипа злобно сжал зубы и прислонился горящим лбом к холодному зеркалу, проводя по нему скрюченными наподобие когтей пальцами. Он с ненавистью и горькой иронией обращался к кому-то: «Ну? Что же вы так плохо создаете наши судьбы? Добрые боги, похоже, раз за разом проигрывали в своей забаве сотворения миров, где-то просчитывались. Придумывали мир за миром, надеясь, что хоть в каком-то настанет подобие благоденствия и равенства. Но каждый раз эти маленькие фигурки-человечки начинали делить свою игрушечную коробку. Одни всегда рвались наверх, выстраивая живую лестницу из других. И тот, кто затеял все это, наверное, в очередной раз хватался за голову, ставил крест на очередном неудачном мирке, создавал новый – и там все повторялось. Вот они – такие, как я, – продукт этого великого эксперимента».

И все же выбор делал он. Ему нравилось становиться все мощнее, превосходить своего самодовольного соседа. В янтарной башне вечно слишком гордились высоким происхождением и мистической силой талисмана. Ныне же ее согревало солнце невероятной любви, которая соединила два мира.

Нармо все слишком отчетливо понимал, раскладывал на отдельные составляющие, рассматривал со стороны. И… ничего не испытывал. Все его чувства в последние семь лет сводились к лихорадочному поиску самоцветов, к единому желанию – обладать всей «коллекцией». А в остальное время царствовала холодная пустота.

Он помнил, как сражался с Раджедом, как острые когти яростно рассекали воздух, скрещивались с мечами противника. И так бесчисленное количество раз. Сначала их поединки происходили почти на равных: два молодых чародея не до конца владели своими талисманами. В первые сто лет они использовали только когти, рубились как два воина, лишь изредка посылая друг в друга заряды заклинаний.

Но сила росла, с каждым годом искусство строить козни делалось своеобразным соревнованием. Вскоре в ход пошли хитроумные ловушки вокруг башен, но взаимная месть все никак не совершалась. Потом однажды появилась Илэни, и с ней сделалось удобнее шпионить за проклятым соседом, проще скрываться. И вот уже в ход шли не просто уловки, а манипуляции с нитями мироздания. Дальше оставалось только швыряться друг в друга галактиками. И оба – наверное, оба – прекрасно осознавали бессмысленность этой борьбы в гибнущем мире. Однако чужие самоцветы ныне велели продолжать, с каждым разом все более настойчиво.