Мария Тереза Орси – Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни (страница 2)

В начале пьесы на сцене появляется знатная дама, за которой следуют придворные.

Знатная дама и ее свита:

Как же печалит сумрак прошедшего дня,

дождливое небо тревожит воспоминания…

Пойдемте же любоваться осенней листвой.

Вдоль дороги кусты с каждым днем все темнее; нижние ветви кленов за ночь росой напитались, в утреннем поле ярче сияют они, чем вчера. Сквозь багряную листву проходим все дальше в лесную чащу. В старинных стихах говорится: «Ветер словно плотину в реке создает, устилая красными листьями воду».

Перейдем ручей, и порвется полог парчовый. Но прежде остановимся в тени деревьев, насладимся их красотой и отдохнем.

Как бы там ни было, Корэмоти, в отличие от нас, оказывается здесь не для того, чтобы наслаждаться прекрасным зрелищем. Он был воином, выполнявшим тайное поручение императора: избавить леса Тогакуси от могущественного демона. Но Корэмоти забывает о долге, когда встречает на своем пути благородную красавицу, в чьем обличье на самом деле и скрывается демон. Даже самый доблестный и преданный воин не устоял бы перед таким соблазном, как ночь любви с прекрасной девушкой среди пламенеющих кленов. В конце все решил поединок, который не обошелся без вмешательства посланника Хатимана, бога войны и покровителя здешних мест.

Спустя столетия связь между демонами и осенними листьями сохранилась. Поэт Масаока Сики, который был если не создателем жанра хайку, то уж точно величайшим его новатором, писал:

Искал я осени алый цвет, а нашел дом демона.

Сики помогает нам войти в современную эпоху, в ХX век и не только словом. Поэт, кстати, внес немалую лепту в распространение бейсбола в Японии. Но что бы Сики ни делал, всегда он подмечал простоту и мимолетность жизни, превращающих поэзию в шепот:

Огни скрываются в багряных листьях осени.

Сикиан, дом Масаока Сики, находится относительно недалеко от центра Токио, в районе с поэтичным названием Угуисудани, «Долина соловьев», которое совершенно не сочетается с современными безликими улицами. Уехав из Мацуямы, Сики провел здесь последние восемь лет своей короткой жизни – с 1894 по 1902 год. На самом деле дом поэта был разрушен бомбардировками в 1945 году, но бесчисленные почитатели в точности восстановили его, превратив в музей. Когда мы пришли туда, комнаты утопали в солнечном свете, особенно маленький кабинет с низким столом, за ним Сики проводил большую часть времени. Солнце было жизненной необходимостью при туберкулезе, и стол с отверстием для колена (болезнь поразила и кости), напоминает об этом: он стоит напротив застекленной двери. Стоило Сики поднять от работы глаза, как ему открывался вид на сад. Примечательно, что интерьер здесь почти лишен западного влияния. И если в наши дни скромный деревянный дом выделяется среди типовой застройки, то на рубеже веков едва ли соседние строения сильно отличались от него. Высотные здания не скрывали горизонт, и взору открывалась потрясающая перспектива. Как иначе Сики мог написать одно из своих самых известных хайку?

Откройте сёдзи! Я хочу взглянуть на снег в Уэно…

Возможно, сад, где росли его любимые цветы, и вовсе не имел четких границ. Об этих цветах Сики написал хайку, когда уже чувствовал приближение смерти:

Не погибнут ни пионы, ни тыквы, ни люффа…

Мы спустились в сад через веранду, чтобы сфотографироваться на память. С нами были друзья, и среди них поэт Такахаси Муцуо. По стилю он весьма далек от Сики, но строки одного из его самых сильных стихотворений были созвучны духу, витавшему в этом доме:

Этот дом – пока что чужой. Это дом мертвых. По-настоящему я здесь поселюсь, когда умру. И даже тогда, ради точности, нужно будет сказать — это наш дом. Когда я стану одним из вас, одним из духов, я больше не буду писать стихи. Мне незачем будет писать. <…> Однажды сюда снова придет некто живой — жить с нами. Как знать, будет ли он поэтом. Хочу одного лишь: чтоб, разрушая наше жилище, он не обратил бы себя и нас в бездомных несчастных детей, и чтобы стихи, рожденные из неверных слов, не стали уродливыми детьми.

Ил. 1. Письменный стол поэта Масаока Сики в его токийском доме, ныне музее

И хотя эти строки столь созвучны жилищу Сики, место, вдохновившее Такахаси, совсем не походило на аскетичный Сикиан. Это был его собственный дом в Дзуси, просторный, c большой коллекцией всевозможного антиквариата.

Там, в Дзуси, тоже был сад, в котором тщательное внимание к деталям все же оставляло пространство и для запустения.

И так же широкие окна позволяли солнцу освещать комнаты, чтобы жильцы наслаждались его лучами как можно дольше. Однако планировка дома была скорее европейской, как и вся обстановка: шторы, дамастовые скатерти, хрустальные люстры, фарфоровые безделушки и ковры. Повсюду были книги – на креслах и столах, на полу и даже на лестнице, что сильно затрудняло подъем на второй этаж. И среди книг – внезапные проблески, барочные завитки, декадентские рисунки. Опьяняющий беспорядок свидетельствовал о непрестанном поиске красоты, а также об удовольствии удивлять – не других, конечно, а самого себя. Размышления о жизни и смерти, сокрытые в вещах.

Нам посчастливилось получить приглашение от Такахаси, и мы никогда не забудем этот дом – Locus Amoenus*, как его называет сам владелец. Ведь Такасахи не только поэт, но также и эссеист, романист, драматург, переводчик греческой и римской классики и ее увлеченный исследователь. Для нас этот опыт стал свидетельством того, как настоящая, осязаемая Япония соприкасается с литературным воображением. Пусть это лишь иллюзия, но хочется думать, что «наш» образ Японии создавался подобно дому Такахаси, где сновидения и явь стали так же неразличимы, как бабочка и Чжуан-цзы.

Зонтики – капли долгого дождя

Прозрачен облик красоты

В общежитии престижного токийского университета Васэда на входе обозначены две зоны.

С одной стороны – можно пройти к апартаментам: там приемная, лифты, маленький столик с антисептиком, который был здесь всегда, задолго до появления COVID-19, и – в неприметном углу – большие пластиковые контейнеры с самыми разными вещами, которые предыдущие жильцы не забрали, оставив в наследство новоприбывшим, – от кастрюль до подушек. С другой стороны – в шахматном порядке расставлены красно-синие кресла и диваны с прямыми угловатыми спинками: здесь принимают немногочисленных посетителей. Телевизор на стене непрерывно транслирует новости Би-би-си, и его мерцание, словно рождественская елка, освещает зал, оживляя пространство, погруженное во мрак и спокойствие. На специальной стойке друг за другом размещаются газеты за последнюю неделю. Каждая из них вставлена в деревянный держатель. Такие раньше использовали в итальянских барах, видимо, чтобы никто не уносил газеты с собой, а может, по какой-то иной причине. По правде говоря, совсем несложно снять с держателя зажим и вытащить бумажные листы. Ни тогда, когда мы в первый раз остановились в том общежитии, что было много лет тому назад, ни после, мы так и не видели никого, кто читал бы эти газеты. Словно стойка, на которой они выставлялись, воплощала собой все ненужное, и вспоминали о ней лишь тогда, когда удивлялись: что она вообще здесь делает при такой прославленной японской организации пространства.

Между тем, как будто вопреки предыдущему размышлению, у стеклянной двери в вестибюле общежития стоит вместительная подставка для зонтов. Каждый может подойти к ней и взять тот, который приглянется. Точнее, тот, который больше всего соответствует потребностям, почти как в утопическом ленинском раю, где каждый вносит вклад в общество «по способностям» и получает «по потребностям»: зонтик побольше, зонтик поменьше, прозрачный или непрозрачный. Потому что зонтики в Японии – по крайней мере, в нашем восприятии гайдзинов, пусть мы уже и достаточно прижились, – делятся на две категории: прозрачные и непрозрачные, обычно белые. Черной может быть разве что ручка, неизменно сделанная из блестящего пластика.

Зонты в Японии – всеобщее достояние. Функциональные, надежные, в сложенном виде их удобно повесить на локоть, оставляя руки свободными. Никаких вычурных форм, порожденных теми дизайнерскими решениями, которые тщатся из чего-то банального, не претендующего на особенный статус, сделать произведение искусства. Рукоятки таких зонтов не оставляют и намека на высокомерие денди: никому здесь в голову не придет использовать их в качестве прогулочной трости. Иными словами, все зонты одинаковые. Вернее, почти одинаковые – двух-трех видов, чтобы избежать удушающей унификации. Не слишком много, не слишком мало. Можно выбрать: все же индивидуальность нужно уважать и даже поощрять. Но этот выбор не ведет к неравенству, скорее создает гармоничное и ненавязчивое различие.

Биниругаса – зонт из прозрачного винила – может быть с едва заметными цветочными узорами или иметь легкий оттенок, например кавайный розовый. Но они не так уж часто встречаются на улицах, как, впрочем, и популярные у нас складные карманные зонтики, пестрые, с неизменным чехольчиком, который теряется в первый же день. Нередко из таких маленьких зонтиков можно собрать целую коллекцию, потому что всякий раз, внезапно попадая под ливень, покупаешь новый у уличных торговцев. В свою очередь японец, оказавшись под дождем, идет в конбини, небольшой круглосуточный супермаркет, в котором есть все, включая зонтики: матовые, полупрозрачные или прозрачные, обычного размера или king-size, с белой или черной ручкой. Основательно заполненная подставка для зонтов у входа в общежитие Васэда подсказывает, что исток благоденствия – приобретение: путь к общему пользованию начинается с частной собственности.