Мария Татар – Тысячеликая героиня: Женский архетип в мифологии и литературе (страница 70)

Тысяча и одно лицо героинь, представленных в этой книге, раскрывают старые истории с новой стороны. Лица этих женщин пластичны и изменчивы – они противятся любым попыткам зафиксировать их черты и запечатлеть одно характерное выражение. Ни одна из этих героинь не затмевает других и не задерживается надолго в одном образе. Все они эволюционируют, восстают против существующих норм и авторитетов, бунтуют, борются и требуют перемен. Традиционные иерархии героического приходится все время перестраивать и переиначивать, поскольку наши культурные ценности тоже все время реформируются и меняются. Это касается и героев, и героинь. Они обновляются и будут обновляться бесконечное множество раз – в полном соответствии со значением числа «тысяча и один» в арабской культуре.

Как только мы начинаем рассматривать классические истории, которые веками рассказывались и пересказывались нашей культурой, с точки зрения второстепенных персонажей: рабов, наложниц, жертвенных агнцев, изгоев, неудачников и всех тех, кто оказался на стороне слабых или проигравших, – мы тут же освобождаемся от обязанности восхищаться, преклоняться и почитать. Мы внезапно становимся несоизмеримо более изобретательными, обретаем способность видеть события под иным углом и находить новые трактовки тем историям, в которых они излагаются.

Нам рассказывали, что Троянская война началась с состязания в красоте и соблазнения (похищения) самой прекрасной в мире женщины, на которую впоследствии возложили вину за страшные разрушения и гибель множества людей в ходе греко-троянского военного конфликта. Но когда мы узнаём, что у этой истории есть иная сторона, и выясняем, что в одном неканоническом тексте о Троянской войне Елену опаивают, а в другом и вовсе отправляют в Египет, где она все это время хранит верность Менелаю (и сама даже не думала ни с кем состязаться в красоте и не планировала собственное похищение), мы уже не столь готовы взвалить на ее плечи ответственность за ужасы войны и видим в ней скорее еще одну жертву всех этих кровавых событий. Более того, не будем забывать о том, что целеустремленные и прагматичные греки, мечтавшие построить собственную империю, под предлогом мести за свою поруганную честь в итоге просто безжалостно разграбили Трою. В том же духе рассуждал Чарльз Диккенс, когда назвал сексуальное насилие над женщиной (сестрой мадам Дефарж, обесчещенной аристократом) тайной причиной Французской революции. Каким-то извращенным образом последствие войны – сексуальное насилие – оказалось казус белли{406}.

В завершение этой книги я хотела бы вспомнить о невоспетых героинях – не просто об очерненных и оттесненных на обочину женщинах из рассказов о давнишних войнах, а о реальных женщинах, которые, страдая и сострадая, залечивали нанесенные войной раны, хотя осознавали, что их труд не принесет им почета и бессмертной славы героев войны. Моя цель не в том, чтобы в очередной раз повторить банальность, будто внимание и утешение – естественные женские функции, а агрессия и злость – неотъемлемые качества мужской психики. Я лишь хочу привести примеры того, как женщины справлялись с бедами и, вопреки всей кажущейся тщетности собственных усилий, оказывали хотя бы минимальное сопротивление бесконтрольному ужасу войны.

Давайте вернемся к Троянской войне. Думаю, читатели уже давно заметили, что этот сюжет стал главной отправной точкой всей этой книги, потому что поведение богов и мужчин в Античности как раз и заставило меня задуматься об их «героизме». С чего начинается Троянская война? Перед тем как отправиться в путь, греки должны задобрить жертвой Артемиду. Какое же подношение требуется, чтобы умилостивить богиню? Конечно, юная дева, Ифигения. После того как Агамемнон отдает ее Артемиде, начинается целая череда убийств – от умерщвления самого Агамемнона его женой Клитемнестрой до расправы над Кассандрой.

Как заканчивается война? Конечно же, принесением в жертву другой девы: на этот раз выбор падает на Поликсену, дочь Гекубы и Приама, и девушка сама заявляет о готовности умереть, дабы не попасть в рабство. Астианакта же, сына Гектора, сбрасывают со стен Трои из страха: вдруг, повзрослев, мальчик отомстит за своего отца и восстановит Трою? Число жертв растет, и внезапно победа греков оказывается сомнительной, а герои – не такими уж героическими.

Кто побеждает в войне? Та сторона, которая сумеет нанести больший урон, то есть убить как можно больше людей, которые пополнят число боевых потерь. На поле боя сходятся воины, но и там, в сердце конфликта, всегда есть и те, кто выхаживает раненых. Можно было бы ожидать, что в истории о Троянской войне среди них найдутся и женщины, но в абсолютном большинстве случаев описанные в «Илиаде» целители, которые врачуют раны, полученные героями, – мужчины. Мы узнаем, что Ахиллес обучился искусству врачевания у Хирона, лучшего из кентавров. Мы видим, как Патрокл исцеляет Эврипила, который, в свою очередь, приходит на помощь Аяксу Великому, пострадавшему в бою. Мы узнаем о Махаоне, сыне Асклепия, который исцеляет раненного стрелой Менелая. Но мы также обнаруживаем, что Ахиллес, несмотря на все свои познания в медицине, «об ахейских сынах не радит, не жалеет».

Когда я попыталась найти в «Илиаде» любопытных и неравнодушных женщин, их там не оказалось. Но отсутствие доказательств, как я вскоре осознала, не есть доказательство отсутствия. «Мне нравился Махаон», – признается нам Брисеида из «Безмолвия девушек» Пэт Баркер. Почему же греческий целитель, сражающийся бок о бок со своими союзниками в Троянской войне, кажется ей таким приятным человеком? Потому что у него она учится, как ухаживать за ранеными. Удивительно, но она вспоминает дни, проведенные в лазарете, как «счастливое» время: «Но это так, мне полюбилось мое новое занятие… Я не замечала, как пролетали часы, обо всем забывала за работой. Я… многому научилась у Рицы и Махаона. Когда он заметил мою увлеченность, то не жалел на меня времени. И тогда я действительно подумала: "У меня получится"». Пусть Баркер это выдумала, пусть она подпала под влияние того, что Диана Перкисс называет «феминистской фантазией» о диссидентках, выступающих в роли целительниц, но ее текст выражает практически те же эмоции, которые высказывали санитарки, участвовавшие в значительно более поздних войнах{407}.

«Та история». Это рефрен, который Энн Секстон не раз повторяет в своем пересказе «Золушки» из поэтического сборника «Трансформации», где она пересматривает и переписывает сказки Братьев Гримм. Другие художники и писатели тоже, как и Секстон, обращаются к прошлому, переосмысливают его и порой не просто переизобретают старые сюжеты, но и придумывают новые.

В последние годы мы узнали, что среди самых первых художников было немало женщин. Мы не знаем наверняка, кто изображал туров, лошадей, оленей и мамонтов на стенах пещер во Франции, Аргентине, Африке, на острове Борнео, но одно новое исследование позволяет предположить, что почти три четверти знаменитых отпечатков рук принадлежат женщинам. Работая с самыми разными материалами, создавая изображения, когда еще не было слов, используя иглы, когда еще не было пишущих перьев, и тканые гобелены, когда еще не было пергамента, женщины испокон веков рассказывали свои истории – даже если это подвергало их большому риску. Их голоса я и пыталась передать в этой книге. Они продолжают говорить с нами и сегодня, напоминая нам о том, что молчание – далеко не всегда золото, что любопытство – не порок, а залог выживания, и что забота и неравнодушие – удел храбрых.

Исследуя биографии авторов, о которых я говорила в предыдущих главах («Добавьте контекста!» – настоятельная просьба моего редактора), я вдруг осознала, что жить во время войны было вовсе не редкостью: скорее правилом, чем исключением. Поскольку работать над этой книгой я взялась на фоне пандемии, я стала с бóльшим вниманием читать письма, дневники и другие документы, относящиеся к более ужасающим кризисам, чем кризис 2020 г. Особенно мне запомнилась биография Астрид Линдгрен: писательница придумала Пеппи Длинныйчулок в 1941 г., через два года после начала Второй мировой войны. Линдгрен вела дневник и 1 сентября 1939 г. сделала запись о вторжении Германии в Польшу. Она всеми силами сдерживала инстинктивное желание набить дом запасами «на черный день» и ограничилась лишь некоторыми продуктами – какао, чаем, мылом. «Призваны многие военнообязанные. Запрещена езда на легковых машинах. Боже, помоги нашей бедной планете, пораженной безумием!»{408}

В эти темные времена Линдгрен и придумала Пеппи Длинныйчулок, чтобы развлечь свою тяжело болевшую дочь. Этот образ был вдохновлен не только произведениями Эрнста Гофмана и Льюиса Кэрролла, но и персонажем, ступившим на шведскую землю в 1940-х гг., – Суперменом, Человеком из стали. «Да, она с самого начала была маленьким Суперменом – сильной, богатой и независимой», – заявила Линдгрен в интервью 1967 г. Шведская писательница испытывала прилив оптимизма, когда представляла себе новое поколение детей, которые должны были стать «такими веселыми, живыми и уверенными, какими не было ни одно предыдущее поколение». Ведь «источник всего зла» – это «угрюмые скептики, тупоголовые бараны, заносчивые толстосумы и просто эгоисты», поскольку их недоразвитые души неспособны на «великодушие или человеческое сострадание». Во времена «страшного упадка» Линдгрен нашла противоядие злу – в великодушии, сострадании и жизнерадостности следующего поколения.