Мария Татар – Тысячеликая героиня: Женский архетип в мифологии и литературе (страница 54)

Расписывая свою идею будущей серии о девушке-детективе, Стрейтмейер отметил: «Я назвал цикл "Историями Стеллы Стронг", но можно его назвать и "Историями Дианы Дейр", "Историями Нэн Нельсон" или "Историями Хелен Хейл"»{315}. Позже он добавил и некоторые детали: «Стелла Стронг – девушка 16 лет, дочь окружного прокурора, который уже много лет занимает эту должность. Он вдовец и часто обсуждает свои дела с дочерью. Кроме того, Стелла присутствовала на многих его встречах с именитыми детективами и наблюдала раскрытие многих запутанных преступлений. А затем она, совершенно неожиданно, взялась раскрывать преступления сама… Современная американская девушка в своих лучших проявлениях: умная, сообразительная, находчивая и полная энергии»{316}. Милдред Вирт было поручено написать самую первую книгу основополагающей трилогии о приключениях Нэнси Дрю, а потом и следующие две (всего в серии вышло 30 книг). Ее воспоминания о реакции Стрейтмейера на первую книгу (достоверность этих воспоминаний некоторые исследователи, правда, оспаривают) указывают на то, что она решительно взяла на себя ответственность за образ сыщицы, отказавшись следовать рекомендациям начальства: «Мистер Стрейтмейер был крайне недоволен рукописью первой книги, "Тайна старых часов". Он заявил, что героиня слишком легкомысленна и не будет хорошо принята читающей публикой»{317}.

Однако читающей публике «легкомысленная» девушка-детектив пришлась по вкусу, и Нэнси Дрю продолжает жить и здравствовать по сей день – не только в переизданиях книг, но и в видеоиграх и сериалах (а также, конечно, в сопутствующем мерче – сувенирной продукции, одежде и т. д.). Секрет ее привлекательности, по замечанию одного критика, состоит в том, что она представляет собой «образ (сколь угодно абстрактный) молодой женщины, сумевшей забыть о "половом различии" – во всяком случае, о том различии, под которым подразумевается ограниченность одного из полов»{318}. Лора Липпман, автор успешной серии детективных романов о «частной сыщице по стечению обстоятельств» Тесс Монаган, тоже призналась, что неравнодушна к серии о Нэнси Дрю. По ее словам, эти книги воспевают любопытство, представляя его не как порок, а как достоинство{319}. Ловкая и неравнодушная Нэнси может не только сдвинуть с места заглохший грузовик, но и поставить на ноги больных старичков.

Такие фигуры, как Эльза из диснеевского мультфильма «Холодное сердце», Китнисс Эвердин из трилогии «Голодные игры» и особенно Гермиона Грейнджер из серии книг и фильмов о Гарри Поттере, представляют собой логическое продолжение образа Нэнси Дрю в произведениях, предназначенных для юной публики. Гермиона (ее имя вряд ли случайно связано с Гермесом, богом красноречия и хитрости) разгадывает загадки Хогвартса с его потайными ходами, тайными комнатами, загадочными картами и волшебными шкафами при помощи магических заклинаний. Вооруженная этими заклинаниями – от «Окулус репаро» (чинит очки) и «Алохомора» (отпирает двери) до «Вингардиум левиоса» (заставляет объект парить в воздухе) и «Петрификус тоталус» (парализует противника), – эта образцовая ученица и вместе с тем отважная бунтарка демонстрирует постоянную готовность проникать в запретные места, подслушивать, подглядывать и воровать во имя успеха их с Гарри и Роном приключений. Помимо этого, она даже превосходит Нэнси в своей борьбе за справедливость: становится активисткой и учреждает Гражданскую Ассоциацию Восстановления Независимости Эльфов (Г.А.В.Н.Э.) – организацию, призванную отстаивать права угнетенной социальной группы. Неудивительно, что ее, как и старых дев из детективной прозы и бабок-сказительниц прошлого, также считают надоедливой «всезнайкой».

«Бобылки» и «вековухи» в наше время уходят в забытье. Если ввести английские слова, обозначающие «старых дев», в Google Ngram Viewer (сервис, который позволяет строить графики частотности слов в печатных текстах), вы обнаружите, что слово spinster – так называли незамужнюю женщину по меньшей мере средних лет – активно использовалось до 1930-х гг., пик его употребления пришелся на 1934 г., а дальше начался спад. Словосочетание old maid («старая дева») активнее всего употреблялось в 1898 г., и с тех пор его популярность неуклонно снижалась: небольшой подъем случился в 2004 г., но он, возможно, лишь доказывает, насколько устаревшим теперь кажется это словосочетание. Само понятие «старая дева» сочетает в себе молодость и увядание: оно предполагает, что человек застрял где-то между двумя разными возрастами и так и не достиг полноценной автономности. Но в наши дни одиноких «старых дев» почти вытеснили свободные женщины.

Некоторое время словом spinster обозначали женщин (или, в редких случаях, мужчин, как сообщает нам «Оксфордский словарь английского языка»), которые профессионально занимались прядением (от to spin – «прясть»). Но с XVII в. это слово стало использоваться как юридическое обозначение незамужних женщин – и, наконец, превратилось в ходовое наименование для женщин, не имеющих семьи и уже вышедших из фертильного возраста. В «Оксфордском словаре» зафиксирован пример употребления этого слова в 1882 г., который предполагает чрезвычайно уничижительное отношение к женщинам этой категории: «Судьба удивительно добра к несчастным старым девам, сумевшим найти себе достойное применение». Другими словами, если ты не замужем, ты можешь быть полезной окружающим (как правило, заботиться о стареющих родителях или детях своих братьев и сестер), но никак не рассчитывать на какие-то личные достижения.

Слово spinster имеет глубокую связь с прядением и одиночеством, а также ужасом добровольного затворничества и даже некими зловещими замыслами. Как многие, кто рос и учился в США в 1960–1970-е гг., я сформировала свое представление о старых девах на основе их образов в литературных произведениях. Из романов я узнавала о жуткой судьбе старых дев, в особенности тех, кого бросили прямо у алтаря. Вот так описана мисс Хэвишем в романе «Большие надежды» Чарльза Диккенса – во всей пугающей мрачности ее нездорового образа:

Я увидел, что невеста в подвенечном уборе завяла, так же как самый убор и цветы, и ярким в ней остался только блеск ввалившихся глаз. Я увидел, что платье, когда-то облегавшее стройный стан молодой женщины, теперь висит на иссохшем теле, от которого осталась кожа да кости. Однажды на ярмарке меня водили смотреть страшную восковую фигуру, изображавшую не помню какую легендарную личность, лежащую в гробу. В другой раз меня водили в одну из наших старинных церквей на болотах посмотреть скелет в истлевшей одежде, долгие века пролежавший в склепе под каменным полом церкви. Теперь скелет и восковая фигура, казалось, обрели темные глаза, которые жили и смотрели на меня. Я готов был закричать, но голос изменил мне{320}.

Мисс Хэвишем – живой мертвец, обитающий в доме, полном мышей и пауков. Вот что видит Пип, юный герой романа, когда заходит в ее столовую:

На самом видном месте стоял стол, застланный скатертью, – в то время, когда все часы и вся жизнь в доме внезапно остановились, здесь, видно, готовился пир. Посредине стола красовалось нечто вроде вазы, так густо обвешанной паутиной, что не было возможности разобрать, какой оно формы; и, глядя на желтую ширь скатерти, из которой ваза эта, казалось, вырастала как большой черный гриб, я увидел толстых, раздувшихся пауков с пятнистыми лапками, спешивших в это свое убежище и снова выбегавших оттуда, словно бы в паучьем мире только что разнеслась весть о каком-то в высшей степени важном происшествии.

Старые девы – или, скажем так, старые пряхи, если исходить из того, что слово spinster ныне приобрело уничижительное значение, – кажется, обречены водить компанию с пауками. И те и другие в одиночку усердно плетут свои сети, расставляя смертельные ловушки для своих жертв. Мальчик Пип оказывается чем-то вроде мушки, заманенной в кишащее пауками поместье мисс Хэвишем. Большие надежды Пипа и утраченные иллюзии мисс Хэвишем – две яркие истории о несчастной любви. В романе с размахом описаны леденящая кровь участь старой девы и страшная жестокость ее козней.

Старые девы – парадоксальным образом одновременно очень приметные и вместе с тем невидимые существа. Они всегда на виду как объект насмешек, жалости, отвращения и презрения и всегда в тени из-за их малой социальной значимости. Их всегда считали лишними, а в период после Первой мировой войны, когда на 1098 женщин приходилось не больше 1000 мужчин, вообще окрестили «ненужными женщинами» (UF – Unnecessary Females): они подвергались постоянным упрекам из-за неспособности заниматься производительным трудом и способствовать приросту населения{321}.

Г. Фернисс. Мисс Хэвишем. Иллюстрация к «Большим надеждам» Ч. Диккенса (1910)

Однако в Англии старые девы сумели отвоевать позиции – в образе сыщиц, способных составить своей проницательностью и умением расследовать самые запутанные дела конкуренцию суровым, опытным, брутальным частным детективам. Как это произошло – загадка, которая тоже заслуживает отдельного детективного расследования. В 1930 г. группа британских писателей, в числе которых были Агата Кристи, Дороти Ли Сэйерс, Хью Уолпол и Гилберт Кит Честертон, организовала Детективный клуб, члены которого регулярно собирались на совместные ужины в Лондоне. Все, кто в него вступал, должны были пройти обряд посвящения, утвердительно ответив на следующий вопрос: «Обещаете ли вы, что ваши детективы будут старательно и честно расследовать преступления, которые вы предложите им раскрыть, используя ту сообразительность, какою вам заблагорассудится их наделить, и не полагаясь на божественное откровение, женскую интуицию, колдовство, действие тайных сил, совпадение или провидение?»{322} Примечательно, что большинство членов Детективного клуба творили в так называемый золотой век детектива и придумывали сюжеты категории whodunit («Кто это сделал?»), призванные, по определению Рональда Нокса, «пробуждать любопытство». Нокс, бывший одновременно священником и автором детективов, сформулировал «Десять заповедей детективного романа» – свод правил, несколько запятнанный содержащимися в нем оскорбительными замечаниями по поводу этнической принадлежности героев, пренебрежительным отношением к интуиции и негативными оценками всего, что отклоняется от установленной формы.