Мария Свешникова – Дневник неофита: загадки новичка (страница 2)
О второй матери Марии – Марии Елизавете Евхаристии – мне удалось найти гораздо меньше информации. Только то, что она – дочь морского офицера из Алжира и учительницы из Эльзаса – родилась в 1890 году в Драрии, городке-спутнике столицы Алжир. Когда в 1909 году умер ее отец, Элиз с матерью перебираются в Лион, где девушка устраивается на работу в парикмахерский салон.
В 22 года Элиз поняла, что хочет посвятить себя Богу и присоединилась к конгрегации сестер Notre-Dame de la Compassion, то есть сострадающей, милосердной Божьей Матери. Через 20 лет монашеской жизни сестры избрали ее настоятельницей общины.
Началась Вторая мировая война, и мать Мария (Скобцова) включилась в антифашистское движение Сопротивления во Франции. В ее приюте, организованном на улице Лурмель в Париже, прятали пленных, затем переправляя в неоккупированную часть Франции, выдавали свидетельства евреям, устраивали их на работу, а также снабжали продовольствием боевые отряды Сопротивления.
Немцы, конечно, узнали об этом, и 8 февраля 1943 года гестапо появилось в приюте. Не застав монахиню, они арестовывают ее сына Юрия. Узнав о случившемся, мать Мария вернулась, но вместо того, чтобы освободить сына, гестапо арестовало и ее.
С началом оккупации Франции Мария Елизавета Евхаристии начинает помогать тем, кого преследует гестапо. Она подделывает им документы, по просьбе главы местного отделения Национального Совета Сопротивления Альбера Шамбоне прячет в монастыре оружие и боеприпасы, помогает кардиналу Пьеру-Мари Жерлье спасать еврейских детей, пряча их в монастыре. В марте 1944 ее арестовывают, и в июле она оказывается в женском концлагере Равенсбрюк в 90 км к северу от Берлин, где уже находилась мать Мария (Скобцова).
Я подняла голову, чтобы проверить. Томми слушал внимательно. Успокоившись, продолжила:
– В этот момент, как рассказал отец Афанасий, «их жизни пересекаются и запутываются окончательно. Православным известно, что Мария Скобцова погибла 31 марта 1945 года: она заняла в газовой камере место молодой женщины. А католические источники утверждают, что днем ранее точно таким же способом была убита Мария Елизавета Риве. Сказала: «Je vais au ciel, prévenez Lyon» – «Я иду на небо, сообщите Лиону» и ушла в газовую камеру вместо матери семейства.
Такое невозможно себе представить. Как и то, что монахини совершили свой подвиг за неделю до освобождения лагеря.
Эту парадоксальность объяснил автор жизнеописания матери Марии (Скобцовой) протоиерей Сергий Гаккель. Он написал: «Нельзя исключать возможности, что в многотысячной толпе две христианки, независимо друг от друга, поступили одинаковым образом в одинаковых обстоятельствах. Однако, возможно также, что подробности двух рассказов наложились друг на друга с самого начала».
Оказывается, тем, кто изучает жития святых этот феномен известен: за давностью лет биографии разных людей смешивались и превращались в историю одного персонажа. Наши события трудно назвать древними, однако произошли они в столь трагическую эпоху, что свидетельства очевидцев могли спутаться. Не исключено, что пленницы Равенсбрюка передавали друг другу историю монахинь, оказавшихся в заключении за сопротивление нацистам, а потом стали свидетельницами или слышали об их смерти. Православные в основном рассказывали о подвиге православной монахини, католички – о католической. Может одна из них добровольно заняла место другой женщины, а может они оказались единодушны в том, как нужно жить и умирать по-христиански, по-человечески.
Мне хотелось плакать, но я сдержалась. Осталось привязать к истории «бантик»:
– Кстати, иконописец Никос Космидис объяснил, почему написал такую икону. «Две героини французского антинацистского сопротивления: одна православная, другая католическая, они обе были арестованы за свои действия и оказались в концлагере Равенсбрюк. Мария Елизавета заняла место матери в газовой камере 30 марта 1945 года. По свидетельствам, Мария Парижская сделала то же самое на следующий день. Была Страстная неделя, и ради любви к ближним эти монахини шли своим собственным Путем Мученичества, своей Via Dolorosa. Их жертва едина. Едины и пытки – всего за несколько недель до освобождения пленников союзными войсками. Их любовь к человеку исходила из веры в Самого Иисуса. Я не мог не запечатлеть их вместе».
Заканчивая рассказ, я хлюпала носом, уже не сдерживаясь. Впервые мои культурные и религиозные потребности оказались удовлетворены настолько, что мне было все равно, как к моему рассказу отнесся Томми. Он молча крепко обнял меня. Значит все понял правильно. И хорошо. Пора идти ужинать и спать.
Джетлаг догнал следующим утром. С трудом собравшись, мы выскребли себя из номера в сторону завтрака. Вид еды вызывал тошноту. Не прошел даже аргумент – за все уплóчено. Организм настойчиво требовал вернуться и упасть в кровать ничком.
Залив внутрь себя по полчашки кофе, мы поспешили на конференцию: в первой половине дня должен был выступать гондурасский изобретатель, разработчик медицинского оборудования из Массачусетского технологического института Хосе Гомес-Маркес, с которым я давно мечтала познакомиться. Мы трудились в смежных направлениях с существенной разницей: свои мозги я продала холдингу, Хосе работал на самого себя. Не просто работал, он спасал человечество, придумав способ извлекать детали из игрушек, превращая их в медицинские инструменты для бедных семей. А еще разработал технологию, позволяющую людям в развивающихся странах самим делать диагностические устройства.
Хосе вышел к трибуне, начал говорить, но никак не мог найти нужную интонацию, отчего я заскучала и начала оценивать внешность представителя страны, где сохранились остатки древней цивилизации майя, а делами заправляют бьющиеся за наркотрафик мексиканские наркокартели (это опять из моей головы посыпались загадочные знания). Рассмотрев хорошенько, постановила: звездный ученый невысок, некрасив, и не умеет одеваться.
Тут я осознала, что с интересом слушаю рассказ Хосе о том, как их лаборатория придумала превращать детали игрушечных вертолетов в ингаляторы: «Был полдень, и магазин, в котором мы закупали оборудование, закрылся на перерыв, а нам срочно нужен был мотор. Тогда я спросил у студентов: «Где мы можем достать мотор?», на что кто-то неуверенно пробормотал: «Может в мегармаркете?» Мы отправились в ближайший магазин, увидели игрушечный вертолет и сложили два и два».
А-фи-геть, решила я! А зал встал, аплодируя. Встала и я. В этот момент Томми, показав на светящийся мобильник, начал тихонько выбираться из зала.
Кивнув, я повернулась к продолжившему выступление докладчику: «Сейчас мы тестируем Lego и машинки с дистанционным управлением. У них доступные дешевые механизмы, но это серьезные инженерные разработки с хорошим уровнем безопасности. Недавно мои ученики с помощью Lego сделали шприцевой насос. Обычный стоит около 500 долларов, но в Никарагуа 500 долларов – очень большие деньги, так что для выявления вируса Эбола мы решили попробовать игрушечные моторчики. А чтобы создавать микроскопы, мы взломали оптику игрушечных камер».
Закончив выступление, Хосе ответил на вопросы, спустился со сцены, а я все еще не могла прийти в себя. Мало того, что будто по мановению волшебной палочки он превратился из невзрачного персонажа в культового героя современной науки, он преподнес мне решение как снизить цену нашего анализатора.
На кофе-брейке я прорвалась к Гомес-Маркесу сквозь толпу. Решительно вцепившись в локоть, отвела в сторону и, коротко представившись, заявила, что мне необходимо с ним поговорить – вопрос жизни и смерти. Если бы я умела предвидеть будущее, реплика была бы другой. Но «кабы знал, где упасть, так соломки бы подостлал», так что слова выпорхнули легко.
Милейший Хосе не оборвал меня, не упрекнул, что от моей хватки у него останутся синяки. Только сказал, что из Парижа улетает сегодня же, но в следующем перерыве передаст мне ту визитную карточку, где напечатаны его неофициальные данные – личная почта, номер телефона.
– Вы, пожалуйста, не перепутайте меня и не забудьте!
Он шутливо улыбнулся:
– Вряд ли я вас с кем-то перепутаю. Вы – единственная женщина, чье имя я произнести не в силах.
– Можете звать меня Люда. Или Мила, – засмеялась я.
– Лльуда… Нет, Мила проще. Так и договоримся. Я буду называть вас Мила, а вы подписывайте письма полным именем, чтобы вызывать забавные ассоциации.
Мы раскланялись. Я обернулась, чтобы поделиться новостью с Томми, и вдруг осознала, что он так и не появился. «Ушел досыпать! Мог бы предупредить, вместе поспали бы. Все равно ничего не соображаю, так голова болит. И в глазах черные мушки роем вьются», – негодуя, я, кажется, даже топнула ногой и побежала в гостиницу, игнорируя трезвон колокольчика, предупреждавшего об окончании перерыва.
В номере Томми не было. Слово «плевать!» было последним, что я успела подумать, проваливаясь в сон.
Через сорок минут я вернулась в зал. Как раз к обеду, проурчал непозавтракавший желудок. Окинула взглядом толпу и, набрав в мессенджере номер Томми, прослушала серию длинных гудков. Вздохнув, позвонила по телефону – плевать на международный тариф, надо вытащить его оттуда, куда он забурился. «Набранный вами номер не обслуживается», – ответила мне незнакомая механическая женщина.