Мария Судьбинская – Сквозь дымную марь (страница 2)
– Вы кто? Брат? – В её голосе послышалось лёгкое оживление.
И снова он солгал по старому сценарию.
– Поняла. Тогда вам нужно предоставить документы, подтверждающие родство, и паспорт. Или… – она сделала небольшую паузу. – …нотариально заверенный отказ одного из ближайших родственников. Обычно матери. Без этого мы не можем передать тело третьим лицам.
– Спасибо. Я… я понял.
– Обращайтесь. – Голос снова стал отстранённым, и связь прервалась.
Он шёл к дому Софьи. Все эти слова – «нотариальный отказ», «третьи лица» складывались в голове в простую, но чудовищную арифметику. Быть взрослым. Потратить деньги. Получить отказ матери. Каждый пункт – стена. У Марьяна не было ни одного из этих компонентов. Он был никем – несовершеннолетним, без денег и без прав.
В голове нарисовался образ Валентина Андреевича, и он на секунду представил, как стоит с этой просьбой перед ним: «Помогите похоронить человека, который чуть не убил Софью». Не просьба, а издевательство.
Он дошёл до её подъезда на автопилоте, и недолго постоял перед дверью, собираясь с духом, пытаясь стряхнуть с себя ледяную пыль коротких телефонных разговоров.
Софья стояла на пороге в тёплых, уютных носочках, клетчатых домашних штанишках, растянутой футболочке. Она улыбнулась ему, но в уголках её глаз таилась привычная, никогда не проходящая усталость.
– Наконец-то. Я уже думала – не придешь. – Сказала она, отступая, чтобы впустить его. – Проходи, я как раз уже все приготовила.
Он переступил порог, и уют квартиры обжёг его. Всё здесь было ему родным и знакомым – потертый коврик в прихожей, трещинка на потолке, звук телевизора из кухни. Марьян молча разулся, чувствуя, как грязь с его ботинок невидимым слоем осела на чистый пол.
– Что-то ты какой-то бледный. – Тихо сказала Софья. Она подошла ближе и коснулась его лба. Её пальцы были тёплыми. – Ты, конечно, всегда бледный, но все же… Замёрз?
Он не смог выдержать её взгляд. Отвернулся, делая вид, что поправляет шнурки на уже расшнурованных ботинках.
– Да нет, просто… устал.
Он прошёл на кухню, сел за стол, заставленный тарелками. Еда пахла блаженно, по-домашнему. Он взял вилку, и его пальцы дрогнули. Марьян сидел напротив неё, смотрел, как она ест, рассказывает что-то про школу…
Вечером следующего дня Марьян незаметно затерялся в поселке.
В подъезде стоял запах сырости, но он мерк на фоне кислого запаха щей, которые, как казалось, соседи разом варили на всех этажах. Сквозь заляпанное мухами оконце на лестничной клетке пробивался тусклый, пыльный свет – небо затянуто наглухо. Марьян ежился от прохладного сквозняка.
Он остановился перед дверью. Обои на стенах пузырились, где-то проступала черная плесень. Слышно, как за стеной включили дрель – ровный, нудный визг, похожий на больной стон. Он долго не решался нажать на звонок, но все же переборол себя.
Сначала за дверью все утихло, а потом послышались тяжелые шаги. Дверь открылась на толстую, ржавую цепочку. Из щели, с большим подозрением, выглянули холодный, нерадостный глаз и половина щеки.
– Кто? – Послышался хриплый прокуренный голос.
Марьян, замявшись, с трудом выдавил:
– Здравствуйте… Я… Я по поводу… Яна.
Цепочка с лязгом отстегнулась, дверь открылась, и Марьяна окутала волна спертого, воздуха, пропахшего пережаренным луком. Перед ним стояла высокая, костлявая женщина с бегающими, злыми глазами, желтоватой кожей и немного кривыми зубами. Волосы, когда-то крашеные в медный цвет, теперь отросли, и у корней виделась седая, жирная полоса. На ней был старый, выцветший бордовый халат, а на груди красовалось пятно от чая или бульона. Она оглядела Марьяна сверху вниз.
– Ну? – Буркнула она, будто уже делала большое одолжение.
Она смотрела на него с такими цинизмом, что Марьян совсем растерялся.
– Я… Мы с Яном… Я хотел узнать, когда похороны? Может, помощь нужна?
– Похороны… – Фыркнула она, а затем повернулась и ушла вглубь квартиры, продолжив уже через плечо. – Какие похороны? И без того дел полно.
Марьян после недолгой паузы несмело переступил порог. Прихожая была завалена коробками, свертками, а на вешалке ютился одинокий потертый мужской пиджак. За дверью в комнату виднелся угол стола, а на нем – черная рамка с фотографией сурового мужчины с усами.
– Яна… – Робко продолжил Марьян. – Его же нужно похоронить. Вашего сына.
Она обернулась к нему резко, и на ее лице проступило что-то темное, едкое, от чего Марьян невольно сделал шаг назад.
– Сына? А что он мне, сын? Из-за него мой первый, отец его, сбежал, едва он родился. Я его, хоть и не хотела никогда, воспитывать пыталась, а он всю жизнь на меня, на мужа моего зубы точил. Урод неблагодарный… А знаешь, что обиднее всего? Слышала я все. Миллионы. Миллионы он наворовал! А матери? Матери – ни копейки! Ни ко-пей-ки! Жадный, злой, неблагодарный ублюдок… – ее голос стал тише, и она продолжила почти шепотом, полным ненависти. – А теперь и помереть нормально не сумел. Назло же помер. В тюрьме. Чтоб из меня последние деньги вытянуть на свои похороны! Чтоб я еще раз через этот ад прошла!
Марьян смотрел на нее стеклянными глазами, хватаясь руками за дверной косяк.
– Назло? – переспросил он тихо, чувствуя, как в горле уже стоит ком, – он… Он убил себя. Понимаете? Руки на себя наложил! Не чтобы вам насолить просто ему… ему невыносимо было! Как же вы так…
– Замолчи. – Перебила она. – Слушай, парень: я только что мужа своего хоронила. Знаешь, сколько это стоит? Я в долгах по уши. А этот… – она кивнула куда-то в пустоту. – Ничего не дал. А я должна на него тратиться? А ты, я гляжу, из таких – верный нашелся. Сам своего любимого хорони, если он тебе так дорог.
Марьян опустил глаза в пол, уткнувшись в узоры на грязном коврике, не в силах ответить. У него вдруг закружилась голова.
– Хочешь его похоронить?
– Да, я хочу.
– Бумажки нужны? Плати. Тридцать тысяч. На похороны – жалко, а на мои долги – в самый раз. Принесешь деньги, и мы поговорим. А без денег, – она указала костлявым пальцем на дверный проем. – Иди отсюда нахуй. И чтобы духу твоего тут не было. Ни твоего, ни его.
Она говорила, не переставая приближаться, и Марьян сам не заметил, как, отступая, переступил порог. Дверь захлопнулась перед его носом с таким грохотом, что вздрогнули стены в подъезде. Он замер, вглядываясь в тёмную, облупленную филёнку. Марьян слышал, как щеколда с громким щелчком упала на место.
Он вышел на улицу. Свет стремительно угасал – длинные синие тени плясали на дорогах. Марьян остановился посреди пустыря, заросшего бурьяном – он все никак не мог переварить увиденное и услышанное. Он столкнулся не с горем, не с отчаянием, а с какой-то древней, мизантропической яростью, вывернутой наизнанку, превратившейся в ледяной, расчётливый, колкий цинизм. Она ненавидела его мертвым не меньше, чем живым.
В голове у него возникла тень его собственной матери. Её усталое, вечно напуганное лицо, её шёпот:
Ветер трепал его куртку, налетая порывами с моря. Тяжело быть здесь наедине с собой. Марьян чувствовал себя последним идиотом, который всё ещё верил, что у каких-то чувств, боли, памяти может быть цена, отличная от нуля.
Он рванул с места, сбивая с ног комья пожухлой травы – понёсся к дому Валентина Андреевича. В боку кололо. Небо немного прочистилось: сквозь рваные, перламутровые облака на западе пробивался последний жидкий, малиновый свет.
Дверь открыл сам Валентин Андреевич. За его спиной, в глубине квартиры, его дочка, отвлекшись от телевизора, вопросительно глядела в прихожую.
– Что случилось? – Валентин Андреевич легонько поднял брови. – Заходи.
Марьян молча переступил порог.
– Пап, кто пришёл? – Донёсся звонкий голос из комнаты.
– Дела, Мариш, смотри своё кино. – мягко отозвался Валентин Андреевич и кивнул Марьяну, чтобы тот прошел в кабинет. – Марьян, садись.
Марьян молча покачал головой, сжав кулаки в карманах. Стоял ещё с минуту, а потом робко прошёл и сел на самый краешек дивана, зажимаясь в угол. Пружины жалобно скрипнули под ним. Валентин Андреевич опустился рядом, оставив между ними расстояние, достаточное, чтобы не касаться коленями.
За окном все сгущались осенние сумерки. Они сидели в полутьме, и полоска желтоватого света из-за двери выхватывала из мрака край стола, заваленного стопками тетрадей, и их смутные силуэты. Из соседней комнаты доносились весёлые, нелепые звуки мультфильма и изредка – шум дочки Валентина Андреевича. Марьян глядел себе в ноги, рассматривая засохшую полоску грязи на носке.
– Валентин Андреевич… – хватило его только на имя. Он почувствовал, как на глазах наворачиваются слёзы, и резко отвернулся к стене, сжимая веки.
Грубоватая, но тёплая рука Валентина Андреевича легла ему на согнутую спину, чуть ниже лопаток.
– Я слушаю тебя. Чтобы ни случилось, я постараюсь помочь.
От этих простых слов, от этого прикосновения что-то надорвалось внутри. Марьян тихо и безнадёжно заплакал, практически беззвучно. Он уткнулся лбом в прохладную стенку дивана и дал волю слезам, которых стыдился больше всего на свете.
Когда дрожь наконец утихла, и Марьян, исчерпанный, откинулся на спинку, Валентин Андреевич так же тихо спросил: