Мария Стрелова – Призраки прошлого (страница 31)

Алевтина Геннадьевна… Вот что зацепило слух, когда часовой тогда, на поверхности, обратился к ней по имени-отчеству, вот почему так знакомы были движения, походка, и даже глаза у нее были… его. Глаза наставника, учителя, человека, которого Дима боготворил, с кем бок о бок провел столько лет.

– Ах, ты не рада? – по-змеиному прошипел Доктор Менгеле. – Ну, и зачем тогда вернулась? Оставалась бы в том бомжатнике, куда тебя занесла нелегкая. Или перетрахаться с толпой грязного быдла приятнее, чем видеть любимого папочку?

Аля задохнулась от возмущения, щеки пунцово вспыхнули.

– Не смейте так с ней обращаться, – раздраженно бросил Дмитрий, делая шаг вперед. Его трясло от ярости и внезапных откровений, заныли полузажившие раны и ожоги.

– О, да у моей непутевой дочурки появился защитник? Чудом выживший, как я погляжу. И как же тебе это удалось?

– Тот же вопрос я могу задать тебе! – Алевтина пришла в себя, в ее взгляде была такая ненависть, что, казалось, ее глаза могут прожечь насквозь белый халат ученого.

– Сядьте, давайте поговорим, – недовольно бросил Геннадий Львович, устраиваясь на стуле. Дима и Аля сели напротив, оба – натянутые, как струна, будто готовые к броску.

– Откуда тебе известно, где я была?

– Дочка, дорогая, тебе нужно было бежать куда-нибудь во Владивосток, чтобы разведка тебя там не нашла. Нагорное совсем рядом, да и не сиделось тебе на одном месте, тебя видели у Теплоцентрали и мемориала. Ну а поймать кого-нибудь из твоих бедненьких оборванцев и допросить с пристрастием – это вопрос техники.

Девушка стиснула кулаки.

– Значит, Кирилл все же не без вести пропал, его замучили в твоих лабораториях… – прошептала она.

– Алечка, детка, после того, как завершился допрос, твоего Кирилла отправили к человеку, который сидит рядом с тобой. Правда, бедолаге пришлось отрезать язык, чтобы никто, кроме меня и Рябушева, не знал, что у меня есть дочь. Как кричал этот несчастный, пока не согласился рассказать, как ты живешь, что делаешь. Я знаю про тебя все. И еще громче бедненький дурачок из Нагорного орал, когда Дима испытывал на нем мази от ожогов, – издевательски протянул Доктор Менгеле.

– Перестань ворошить прошлое! – крикнула Аля, ей было больно, невыносимо больно и тяжело.

Дима сидел с опущенной головой, он прекрасно помнил этого парня без языка, тот мог только мычать и кричать, когда его передали молодому ученому для экспериментов. Сейчас каждая черточка жертвы отчетливо встала перед глазами. Сколько тайн! Алевтина была права, когда сказала, что он знает лишь то, что ему было позволено. А как приятно было мнить себя всеведущим и всемогущим. Оказалось, что он – такая же марионетка, как и все жители бункера военных. И падать было мучительно.

– И все же, как тебе удалось выжить? – Доктор Менгеле пристально смотрел на своего воспитанника.

– Не ваше собачье дело, – огрызнулся юноша, не поднимая глаз.

– О, щенок показывает зубы! Тебе мало было в прошлый раз? Я все еще зол на тебя, можем повторить.

– Валерий тебе не позволит, ты прогнул Рябушева, сломал его, как меня, как Диму, но Леушевский – не такой! – запальчиво возразила Аля.

– Вот как? – Геннадий Львович недовольно поднял брови. – Значит, ты думаешь, что девчонка и химик-недоучка ему ценнее ученого, который столько лет оказывал ему помощь и поддержку? Пойдем. Поговорим с Валерием Станиславовичем лично.

– Он занят, сказал, что вызовет сам. Мне нужно побыть с Димой. До скорой встречи, – бросила девушка, направляясь к двери.

Дима замешкался на пару мгновений, в то время как Алевтина уже скрылась в коридоре. Доктор Менгеле цепко схватил своего бывшего ученика за запястье.

– Советую тебе не приближаться к вздорной девчонке, хорошенько подумать и вернуться к сотрудничеству, – прошипел он. – Иначе дела твои будут совсем плохи.

Аля хлопнула дверью об косяк с такой силой, что звякнули пробирки на стойке.

– Только попробуй! Прекрати его запугивать, хватит! – яростно крикнула она и утащила юношу прочь.

Дочь Геннадия Львовича спешила по коридору, Дмитрий едва успевал за ней. Аля влетела в комнатушку, запыхавшаяся, растрепанная, и без сил рухнула на кровать, ее плечи задрожали.

Дима присел рядом, погладил ее по спине, утешая.

– Ненавижу! Ненавижу старого урода! Почему он не сдох вместе со всеми, почему он выжил и снова здесь?! – всхлипывала девушка, кусая подушку. Наконец поток слез иссяк, она села, бледная, злая, и вновь заговорила. – Думаю, тайн больше не должно быть. Садись, история будет длинной.

Отец называл ее Асей. После Катастрофы прошло три года, когда Геннадий Львович узнал, что Надя, его девушка, которую он оттолкнул у гермодвери бункера военных в Мытищах, не только спаслась, но и родила от него ребенка. Девочку назвали Алевтиной, Алевтина Геннадьевна Вязникова, дочь гениального и жестокого ученого Доктора Менгеле.

Надежда встретилась с предателем-возлюбленным в Загорянке, равнодушная, постаревшая за три года лишений, пережившая слишком многое. Когда в Мытищах объявили тревогу, а Гена бросил свою девушку на произвол судьбы, спасшись под землей, Надя, не разбирая дороги, бросилась в сторону железнодорожной станции. Толпа обезумевшего от ужаса народа внесла ее в последний поезд. Электричка летела без остановок, машинисты гнали из последних сил, надеясь исчезнуть из разрушенной Катастрофой Москвы, и остановились лишь тогда, когда электричество перестало поступать в контактную сеть – на станции Соколовская, по направлению на Монино. На старенькой платформе ожидали мужчины в военной форме, в отличие от мытищинцев, они получили приказ доставить гражданских в убежище военной части железнодорожных войск. Командир, Валерий Станиславович Леушевский, в свои сорок лет получивший заслуженное звание генерала, услышав по телефону сигнал ядерной тревоги, прекрасно понял, что под землей им придется задержаться минимум на пять лет, поэтому дал команду спасти как можно больше гражданских, особенно женщин, чтобы система воспроизводила себя самостоятельно. Его подчиненные до последнего ждали на станции Соколовская, надеясь, что придет электричка или междугородний автобус, пока их сослуживцы собирали по окрестным поселкам тех, кого еще можно было спасти.

Электричка, в которой оказалась Надя, была последней, ждать больше не было времени. Бежали бегом, солдаты поддерживали задыхающихся женщин, брали на руки детей. Они успели закрыть гермодвери, когда небо над Московской областью озарилось сотней сполохов и мириадами огней.

Надежда родила девочку, названную Алевтиной, спустя полгода после Катастрофы. Малышке исполнилось три, когда в Загорянке впервые появилась разведэкспедиция из Мытищ.

Гостей встречали всем бункером. Надя, успевшая за три минувших года завоевать репутацию неплохой медсестры, была в первых рядах, вместе с руководством. Разведчики проходили через комнату дезактивации, входили по одному. Он вошел последним – Гена Вязников, молодой ученый, некогда работавший на Генштаб, собственной персоной. Женщина вскрикнула, на нее оборачивались.

Боль предательства до сих пор не отпускала Надежду. Она помнила то чувство бесконтрольного ужаса и паники, помнила, как цеплялась за руку своего любимого мужчины, как за последнюю соломинку. Он ведь знал, что женщина ждет ребенка, и даже сделал ей предложение, как положено, в ресторане, с цветами, за пару недель до Катастрофы. И как мало стоили его слова, когда случилась беда! В ушах до сих пор гремели выстрелы и крики обезумевшей толпы, перед глазами стояли лица, в том числе и его лицо – бесстрастное, холодное, когда он толкнул ее изо всех сил. Выбросил, как только Надя стала обузой. Три года женщина хранила в себе это горе, глядя на Алю, которая все больше напоминала отца…

Геннадий прошел мимо, будто не узнал бывшую возлюбленную, и у Надежды сдали нервы. Наплевав на общественное мнение, на гнев командира, она схватила мужчину за руку.

– Мы поговорим. Немедленно! – в ее голосе было что-то такое, что даже всесильный Валерий Станиславович не решился возразить.

Надежда силой затолкала Гену в свою комнатушку, где среди разбросанных вещей с самым бандитским видом сидела Алевтина. Малышка снова разгромила всю комнату, неуемная страсть к приключениям и полное отсутствие страха перед наказанием доводили ее мать до исступления, она кричала, угрожала, потом выплевывала: «Такая же, как твой отец-урод!» и уходила, заперев безобразницу в одиночестве. А по ночам плакала, собирая разбросанные вещи, предаваясь бесконечным воспоминаниям, и Аля тихонько сглатывала слезы под одеялом, не в силах выразить безнадежное ожидание материнской любви всей своей израненной детской душой.

Девочка заинтересованно подняла голову, вскинула умные, но не по-детски грустные глаза на своего отца.

– Твое. Три года с ней воюю, вся в тебя, – устало бросила Надя, избегая встречаться взглядом с Геннадием.

– Мне даже не слишком интересно, как ты тут оказалась. А девочку я заберу с собой. У меня есть ученик, Дима, ему пять лет, ращу себе смену. В нашем убежище одни дуболомы, а из этих детишек может выйти толк. Особенно из нее, – Гена указал на кроху. – Если она вся в меня, как ты говоришь.

– Предатель. Сволочь. Дрянь, – прошептала Надежда, обернувшись. Взглянула на дочь, обвела глазами комнату и очередной погром, перевернутые стулья, раскиданную одежду. – Забирай. Забирай ее с собой.