Мария Спасская – Кукла крымского мага (страница 7)

Ольга выронила вилку и, уперев локти в стол, закрыла руками лицо. Это признание прозвучало довольно неожиданно, и я тоже взяла свой бокал и осушила его до дна. Как интересно! Еще одна любимая женщина моего отца!

– Как вы познакомились? – осведомилась я, внезапно теряя аппетит. Пусть я отца не знала, но видеть всех этих дам, бывших от него без ума, мне было все-таки неприятно. Глухая ревность поднималась со дна души и расправляла крылья.

Ольга вытерла тыльной стороной руки бегущие по щекам слезы, налила себе еще вина и, порывисто вздохнув, пустилась в воспоминания.

– Я, Жень, младше твоего отца на пять лет, а в детстве это большая разница. Я так хотела с ним дружить, но он меня в упор не видел. Тем более что Максик не здешний. Он жил с родителями в другом месте. Помню, как он приходил в наш двор к своей бабушке, в квартиру напротив. Максик и соседский Кешка Сирин отлично ладили. Меня мальчишки в свои игры не принимали, говорили, что я мелкая. Потом бабушка умерла, и Максик перебрался в ее комнату.

– А Сирин?

– Сирин? Он в то время уже уехал в Чечню, – отмахнулась моя собеседница. И пренебрежительно продолжила: – Кешка всегда был с приветом. Когда вернулся с войны, его папа с мамой как-то очень быстро перебрались за город. И брат с сестрой куда-то переселились. Думаю, жить с ним стало совсем невозможно. Я уехала в Кембридж, получала образование. Мать мне написала, что Викентий женился и завел ребенка. Сама я не видела, но говорили, что семью свою он боготворил. А потом его супруга поехала на юг вместе с маленьким сыном, и там с мальчишкой что-то случилось. Вроде бы он умер. И у Сирина на почве трагедии окончательно съехала крыша. Он совсем перестал выходить из дома. Во всяком случае, я его вижу крайне редко. И разговаривать с ним стало невозможно. Я по-человечески просила его скинуться и совместными усилиями сделать ремонт лестничной клетки, а Сирин в упор меня не замечает. Идет, как глухой, и делает вид, что не к нему обращаются.

Тема ремонта оказала на Ольгу живительное действие. Глаза ее высохли и загорелись праведным гневом, щеки налились румянцем, в голосе зазвучали стальные нотки.

– Тогда я обратилась к твоему отцу, – голос женщины звенел и набирал силу, – но Максик человек творческий, ему не до ремонта. А дом-то ветхий, построен более ста лет назад, и, если его не поддерживать в должном состоянии, он развалится на части. Я расселила нашу коммуналку, денег вложила немерено, а теперь мучаюсь с парадным. Как будто мне одной это надо!

Ольга рывком поднялась с барного табурета.

– Пойдем, Жень, покажу, как должна выглядеть лестница, если в нее вложить немного денег.

Я сунула в рот последний кусок мяса и, жуя на ходу, двинулась за Ольгой. Мы неторопливо шли в противоположный конец квартиры. По правой стене лампочки в нишах подсвечивали модерновые постеры, перемежающиеся зеркалами, слева располагалась просторная гостиная – с тем самым велотренажером, который я краем глаза углядела утром. За гостиной следовали другие помещения, двери в которые были плотно прикрыты.

– Сколько же здесь комнат? – вырвалось у меня, пока мы брели по бесконечному коридору.

– Тут объединены две квартиры, – самодовольно улыбнулась хозяйка. – Вон там еще одна входная дверь. Я выкупила соседнюю квартиру в третьем подъезде и снесла перегородку. Можно было одну дверь заложить кирпичом, – рассуждала она, – но я подумала, пусть будет.

Ольга остановилась перед белой дверью, практически незаметной на белом фоне стены, и, повозившись с замком, потянула ее на себя. Передо мной оказалась чистенькая лестница, выкрашенные бежевым стены, недавно побеленный потолок. И цветы. Много цветов. Кадки с мясистыми фикусами, горшки с драценами, изящные кашпо с ползущими по окнам вьюнами. Эстампы в коричневых рамках довершали образцовый порядок третьего парадного.

– Вот как живут нормальные люди! – провозгласила Ольга. – Я тоже хочу заходить в красивый подъезд.

– Может, проще заходить в квартиру через эту дверь? А ту заложить?

– Вот еще! – она обиженно фыркнула, надув тонкие губы. – Всю жизнь ходила через свое парадное, а теперь почему-то должна через чужое?

Дверь, громыхнув, захлопнулась, и мы тронулись в обратный путь. Первой шла Ольга, за ней следовала я.

– Кстати, Жень, – женщина обернулась. – Если надумаешь продавать комнату – сразу ко мне, договорились?

Я не смогла скрыть насмешливого тона.

– Хочешь стать единовластной хозяйкой дома?

– К сожалению, не получится, – серьезно ответила Ольга. – Какие-то умники выкупили весь первый подъезд и сделали там медицинский центр. И правую половину первого этажа в нашем подъезде тоже они выкупили. Только вашу квартиру им присоединить не удается. Сирин уперся и ни в какую не хочет отсюда уезжать. Твой отец был вроде не против, но не хотел подводить друга. А тебе, Жень, думаю, по барабану, где жить.

– Ну, в принципе, да.

Я шла уже не за хозяйкой, а рядом с ней, и вынуждена была смотреть в ее глаза, неотрывно глядящие в мои.

– А для меня это дело принципа! – Ольга усмехнулась. – Продашь мне комнату, и я переселю тебя в отдельную квартиру. А потом разверну кампанию по выживанию Сирина из этого дома. Поборемся еще с несговорчивой клиникой! Так что помни, Жень, я первая покупательница, если что.

– А что это за клиника? – Я усилием воли заставила себя перевести взгляд на пол, только чтобы она не пожирала меня глазами.

– Понятия не имею, – Ольга озабоченно нахмурилась, и две вертикальные морщины залегли между бровей. – Я пыталась туда пройти, поговорить с руководством насчет общего ремонта дома, но меня на порог не пустили. Охранник заявил, что вход строго по рекомендациям от бывших клиентов и мне не светит туда попасть.

Она обиженно пожевала губами и закончила:

– И это при том, что у меня друзья на самом верху! В городской Думе, прокуратуре и мэрии! Но и они ничего не смогли сделать. В общем, я плюнула, решила ограничиться малым и самой отремонтировать парадное. Разумеется, с твоей, Жень, помощью.

– Спасибо за ужин, – засобиралась я, не в силах больше выслушивать про необходимость ремонта. И хмуро добавила: – Только пока еще рано говорить о продаже комнаты. Она не моя. Вот вступлю в права наследства, тогда видно будет.

Хозяйка проводила меня до дверей и, выпустив на лестничную клетку, старательно заперла свои хоромы на несколько сейфовых замков.

Санкт-Петербург, 1909 год.

Лиля шла быстрым шагом по Лиговке, точно стремилась убежать от самой себя. Господи, как унизительно и больно! А ведь она знала, что так получится! Говорила Максимилиану Александровичу, что не нужно этого делать! Но Волошин убеждал ее тихим ласковым голосом:

– Нет, Лиля, ты обязательно должна отнести стихи в «Аполлон». Стихи твои замечательные! Они непременно понравятся издателю Маковскому!

Быстрый шаг сбивался на бег, в голове проносился калейдоскоп воспоминаний, снова и снова заставляя ее переживать взлеты и падения этого лета, проведенного в Коктебеле у Волошина. В салонах богемного Петербурга давно уже говорили об оригинальности крымского поэта. Его называли киммерийский маг, ибо дом его на берегу Черного моря располагался в древней Киммерии, как он сам именовал Коктебель. Многие из Лилиного круга любили гостить у Максимилиана Александровича, а вернувшись, рассказывали удивительные вещи. Говорили, что каждый, кто приезжает к нему, должен поклясться, что считает Макса превыше Пушкина. Что у него есть право первой ночи с любой гостьей. И что, живя у Волошина в доме, женщины одеваются в «полпижамы»: одна разгуливает по Коктебелю в нижней части на голом теле, другая – в верхней. Говорили, что Максимилиан Александрович молится Зевсу, ибо очень похож на повелителя Олимпа. Лечит наложением рук. Угадывает будущее по звездам. Ходит по воде, аки посуху. И даже приручил дельфина и ежедневно доит его, как корову. Поэт эти домыслы не опровергал, загадочно улыбаясь в пышную бороду, и в ответ на все вопросы лишь согласно кивал головой. Лиля, познакомившаяся с Волошиным на одном из литературных вечеров, смотрела на мэтра полными восторга и ужаса глазами, решив непременно побывать у него в Коктебеле. Компанию в этой поездке ей составил Николай Гумилев, с которым у Лили набирал силу роман. Приехав в Коктебель, они запирались в комнате Гумилева и подолгу работали над «Капитанами». А потом уходили в горы и собирали скорпионов, которых сажали в спичечные коробки. И хотя Лиля все чаще и чаще ловила на себе заинтересованные взгляды хозяина дома, она боялась поверить в то, что может ему нравиться. Вечерами, когда гости Волошина собирались в зале для увлекательных бесед, Лиля подсаживалась к хозяину и не могла наговориться, рассказывая старинные испанские легенды, которые переводила, и открывая Максимилиану Александровичу потаенные уголки души. А утром она поднималась наверх и читала свои стихи в полном тайн кабинете старшего друга, под шум прибоя, врывающийся в распахнутые окна. Читала и верила, что стихи и в самом деле хорошие. Должно быть, на Лилю подействовала близость загадочного хозяина дома, в которого она сразу же безоговорочно влюбилась. И вскоре Гумилев, злясь и обиженно кривя тонкие губы, отправлялся на ловлю скорпионов один, а Лиля бежала наверх, к Волошину. Увлеченные друг другом, они подолгу гуляли у моря и уходили в горы, и говорили, говорили, говорили. Гумилев страшно ревновал и делал ей сцены, но Лиле нравилось мучить, а Николаю страдать. Окружающие с удивлением смотрели, как вокруг скромной учительницы начального класса петербургской гимназии, не отличавшейся ни красотой лица, ни стройностью фигуры, к тому же хромоногой, разгораются поистине шекспировские страсти. Ревнивый Николай ломал Лиле пальцы, требуя клятвы верности, а затем стоял на коленях, целовал подол платья и умолял простить. Так дальше продолжаться не могло. Волошин поставил девушку перед выбором, потребовав определиться, с кем она хочет остаться. Лиля растерялась. Как можно сравнивать невозмутимого Макса, словно возвышающегося над миром, «близкого всем, всему чужого», с нервным мальчиком Гумми, злым и требовательным в своих капризных желаниях? Николая она тоже любила и очень жалела, что не может быть одновременно с ними обоими. А как было бы славно, если бы великодушие Волошина добавить к романтичности Гумилева! Но, к сожалению, это невозможно. И Лиля осталась с Максом. Однако ничего не сказала Гумилеву, а просто попросила его уехать. Николай, неоднократно предлагавший девушке выйти за него замуж, счел ее просьбу глупым капризом, выпустил из спичечных коробков полудохлых скорпионов и тут же уехал из Коктебеля, а Лиля провела свое лучшее лето рядом с избранником. Осенью Лиля вернулась домой, в Петербург, и Макс перебрался следом за ней. И вот тогда-то Волошин настоял на том, чтобы девушка отнесла стихи в редакцию журнала «Аполлон», с которым поэт тесно сотрудничал. Волошина в «Аполлоне» уважали, к нему прислушивались и дорожили его мнением, ибо литератор, проработавший журналистом в Париже не один год и отлично знакомый с французской богемой, зачастую выступал посредником между только что созданным журналом и именитыми французами.