Мария Соловьева – Ошибка Пустыни (страница 19)
О конце Хвори возвестили соколы. Они били крыльями, беспокойно свистели и натягивали свои серебряные цепочки. У выхода одновременно сгрудились все: люди, дромы, козы. И когда двое сильных парней, поднатужившись до вздувшихся жил на висках, подняли тяжеленный полог, наружу вырвался поток ошалевших взаперти живых существ. Вырвались и замерли.
Пустыня было ровной, как бескрайний стол. Озеро, средоточие жизни Небесного Ока, казалось осколком зеркала на этом столе. Ни единого намека на то, что вокруг воды еще два дня назад росли высокие мощные деревья. Скотина, хрипя и блея, кинулась к водопою. Козам было плевать на изменившуюся картину мира. Вода есть – вот и счастье. Люди же беспомощно озирались и перекрикивались с другими, вышедшими из соседних куполов. И вдруг все они, подобно козам, потрусили к хозяйскому куполу. Лала задержалась в поисках Снега. Дром так обрадовался, что обслюнявил ей все лицо, несмотря на строгие окрики и тумаки.
Тем временем толпа пустынников все уплотнялась. Нерешительное обсуждение переросло в панический гул. И тут появилась Ишиндалла. Чтобы всех видеть и чтобы быть видной для всех, она села на своего дрома. С высоты ее четкая уверенная речь казалась голосом самой Пустыни:
– Добрые мои слуги! Нам выпало пережить великую Хворь Пустыни! Вы все с честью вынесли испытание. Не потеряна ни одна коза, ни один дром. Молодые растения помяты, но живы, и благодаря вашему неистовому труду совсем скоро все будет так, как раньше! Мы прямо сейчас начнем восстанавливать наш оазис. Небесное Око не погибло и не погибнет вовек, пока вы здесь со мной! А перед тем как начать труды наши, всем и каждому приказываю выпить лучшего вина из моих запасов. Вы это заслужили!
Единовременный вопль восторга взлетел в небо и волной убежал к горизонту. Пустынники плакали от счастья, обнимались и выстраивались в длинную очередь к господскому куполу. Лишь два человека остались в стороне. К ним и подъехала Ишиндалла:
– Я рада видеть тебя в добром здравии, Ученица Мастера Смерти.
– И я рада, – кивнула Лала, в то время как Чигиш почтительно склонился перед белым дромом.
– Жду тебя на торжественный обед, а слуге твоему за труды приказываю получить двойную долю вина.
Лала с Чигишем одновременно поклонились белой госпоже, да так низко, что она не увидела их ухмылок.
Через трое суток после Хвори, когда Лала пыталась восстановить погибшую грядку с целебными травами, вдруг поднялась суета. Все незанятые работники спешили к озеру, но она лишь пожала плечами. Мало ли что могло привлечь людей, которые живут только трудом во благо госпожи. Но когда до нее донеслись слова «чудо», «выживший» и «Мастер», она не выдержала. Кое-как обтерев испачканные в земле руки о фартук, она пошла туда, где уже собралась толпа. Увидев Лалу, все расступились, и у нее перехватило дух. На земле, обхватив грязными руками кувшин с водой, сидел Мастер Шай. Никогда еще Лала не видела его в таком состоянии: слипшиеся спутанные волосы, неимоверно грязный плащ, исцарапанное лицо и ввалившиеся глаза, в которых не было ничего, кроме усталости. Узнав Лалу, Шай чуть улыбнулся и хотел что-то сказать, но закашлялся, изо рта его потекла струйка крови, а глаза закатились.
Лала кинулась перед ним на колени, схватила за руку и вздрогнула – учителя мелко трясло, и был он горячее полуденного песка. Она обернулась к зевакам:
– Что стоите, как тупые козы! Быстро несите его ко мне!
– Нет, ко мне! – раздался властный голос.
Ишиндалла подошла незаметно, и впервые ее лицо выражало участие. Она кивнула Лале:
– Мастер Шай получит лучший уход, а ты собери все свои знахарские навыки. Сообщи мне, что будет нужно.
Не говоря больше ни слова, она развернулась и пошла к своему куполу.
В ту ночь Лала не спала. Ей действительно понадобились все умения. Мастера Шая, впавшего в забытье, терзала жесточайшая лихорадка, а весь оазис гудел, обсуждая, где он потерял своего дрома и как вообще выжил во время Хвори.
Вторые сутки растирая истощенное горящее тело специальными снадобьями и по каплям заливая в пересохший рот отвар пятисила, Лала иногда говорила с учителем, хоть и не думала, что он поймет и тем более ответит.
– Пожалуйста, не умирайте! Если бы тут росла огнеломка, я бы с жаром быстро справилась…
– И так… справляешься… – вдруг просипел он с закрытыми глазами.
Лала от неожиданности выронила плошку с отваром, и густая жижа мгновенно впиталась в ковер. Положив руку на лоб учителя, Лала не заметила уменьшения жара, но Шай задержал ее ладонь своей:
– Не убирай. Так хорошо… прохлада…
Лала покосилась на руку и только сейчас поняла, что это левая ладонь, со вшитым недавно розовым шулартом.
– Учитель, – шепотом позвала она, – а это может быть от того шуларта? Рука-то левая…
Шай открыл глаза, в которых не было и следа лихорадочного слабоумия:
– Конечно! Как я сразу не подумал, уже бы встал на ноги!
– Куда вам на ноги, вы еле живой были, – усмехнулась Лала, не отнимая ладони от его лба.
Мастеру Шаю становилось легче на глазах. Слабость никуда не делась, но ясность ума и осмысленный взор вернулись окончательно.
– Я бы поел…
Лала и подумать не могла, что умеет так изгибаться, чтобы, не убирая спасительной ладони от головы учителя, дотянуться до своего несъеденного завтрака и вручить больному кусок свежего хлеба с маслом юги.
– О, Мать-Пустыня, какое блаженство может принести простой хлеб изголодавшемуся! – Шай энергично жевал и улыбался.
– Сколько вы не ели? – спросила Лала, чувствуя, как ее волной заливает радость.
Он задумался и стал жевать медленнее.
– Два дня Хвори, три дня пути сюда и… Сколько я лежу?
– Вторые сутки.
– Ну, тогда больше недели. Это многовато.
– Учитель, молю, расскажите, что случилось?
Мастер Шай потянулся за водой и сел, придерживая руку Лалы, словно боясь, что боль вернется. Лале пришлось сесть с ним рядом на кровать. И пока тот рассказывал, она не шевелилась и почти не дышала.
– Я покинул Сайшон налегке в надежде поужинать в Гнезде Черной Руфы – этот оазис как раз на середине пути досюда. Взял только воды. Мне не хватило пары часов, чтобы добраться до укрытия. Мастера не боятся ночного пустынного холода, но Хворь – иное дело. Дром взбесился и мечтал от меня удрать. Правильно мечтал, кстати. Если бы не его теплая кровь, мне не жить.
– Вы пили его кровь? – с придыханием уточнила Лала.
– Я спрятался в его распоротом брюхе, и пока билось сердце, было вообще хорошо.
– Убили любимого дрома? – голос Лалы опустился до горестного шепота.
– Да, – коротко и очень тихо ответил он. – Иначе мы бы с тобой не разговаривали. Это было тяжело, ведь кинжалом я не мог его разделать.
– Почему?
Мастер Шай свел брови:
– Ты мне скажи.
Лала растерялась. Она точно сказала что-то не то. Но потом осенило:
– Если убить кого-то кинжалом в пустыне, он превратится в песок. И негде будет прятаться. Но… как же вы справились?
– Оглушил ударом в слабое место между глазом и ухом и с помощью ключа и собственных зубов вскрыл ему брюхо так, чтобы сердце не потревожить.
Шай говорил это обыденно, будто давал урок по заточке кинжала. А Лалу передернуло от одной мысли, что добрый, верный и немного туповатый дром, первый друг и помощник ашайна, может быть запросто выпотрошен хозяином без угрызений совести. Ей подумалось, что попади она со Снегом в Хворь, они просто оба замерзли бы, крепко прижавшись друг к другу. Тряхнув головой, она сосредоточилась на рассказе учителя.
– Я прикопал дрома песком, как мог, и забрался внутрь, бросив все вещи, кроме кинжала и свитка, который обещал тебе отдать. Это было очень вовремя. Только вот для Хвори туша дрома ничего не весит. Меня мотало по пустыне до тех пор, пока ветер не выдохся. А когда я вылез из окоченевшего трупа, сам наполовину мертвый, то совершенно не узнал места. Только ночью по звездам понял, в какую сторону идти. И дошел. То есть дополз. Повезло, если бы ветер чуть раньше закончился или метнул меня дальше на запад, через какое-то время люди нашли бы черный шуларт.
– Вы бы себя убили?
– Конечно. Как иначе стать снова частью Пустыни и вернуть ей долг? Замерзший мертвец бесполезен для нее.
– А почему черный шуларт?
– Ну наконец-то спросила. – Шай улыбнулся. – Все. Можешь не держать ладонь, мне легче. Подай лучше мои вещи.
Выстиранный алый плащ и почищенная поясная сумка висели на козлином роге, вмурованном в стену. Лала с почтением, как священные реликвии, протянула их учителю, но он небрежно откинул плащ и полез в сумку.
Свиток, припудренный красноватой пылью и перетянутый грубым шнуром из дромьей шерсти, оказался разочаровывающе маленьким. Шай будто прочитал мысли Лалы:
– Да, совсем немного, но нам хватало до сих пор. Однако тебе никто не запретит вписать сюда новые строки. Бери, только сначала выспись, чтоб голова была свежая. – Он протянул ей свиток, с удовольствием откинулся на подушки, и уже засыпая, добавил: – Удачно ты создала розовый шуларт.
Стоя в дверях, Лала спохватилась, что так и не спросила главного: что же такое Хворь Пустыни? Но возвращаться и будить ради этого Мастера Шая она не стала.
Разумеется, она не последовала его совету. Первым делом, оказавшись у себя в комнате, присела на кровать и развернула свиток. Излишне витиеватыми буквами, которые, не поморщившись, не прочтешь, неизвестный древний писарь знакомил мир с шулартами. Заглавие, еще более вычурное, чем сам текст, гласило: «Шулартарий». Лала глотнула вина и принялась за чтение.