Мария Соколова – Золото и пепел. Хроники города номер Три (страница 28)

Но в голове настойчиво скребутся осколки разума, робко напоминая о реальности. Её отец – не просто влиятельный человек. Этот богатый ублюдок – чертов хозяин города. Его псы избили меня до полусмерти, и я знаю, что это, скорее всего, только начало. Они следят, выжидают, будто твари в шахте, готовые наброситься и растерзать, стоит только оступиться. Один неверный шаг – и меня ждут Пустоши, или хуже – позорная казнь по надуманному обвинению. И всё же, плевать. Не понимаю сам, в какой момент всё так резко поменялось у меня в голове, но теперь ради Лины я готов отдать всё. Даже если эта никчемная жизнь – единственное ценное, что у меня есть.

Стена, отделяющая бедный район, остается позади, и я ныряю в трущобы. Вокруг слышны крики играющих детей, лай бездомных псов и надоедливый гул заводов, извергающих в небо ядовитый смог. В соседнем переулке два пьяных мужика, шатаясь, орут друг на друга, размахивая бутылками, пока внезапно голос одного из них не срывается в душераздирающий хрип. Ускоряю шаг, чтобы не ввязываться, но этот звук царапает память, и я проваливаюсь в прошлое, точно в бездонную пропасть.

Тьма рассеивается. Под щекой – ледяной бетон, липкий от моей крови. Дыхание рваное, поверхностное. Грудная клетка ноет от тупой боли в сломанных ребрах. Левая рука при малейшем движении горит огнем. Все-таки вывих. Проклятье! И пусть это не в впервые, легче не становится. Осторожно ощупываю плечо правой рукой. Сильного отека нет – значит, я пролежал в отключке недолго. И то хорошо. Ползу к стене, цепляясь пальцами за скользкий пол. Нужно вправить. Сейчас. Иначе будет только хуже. Сгибаю ноги в коленях, крепко обхватываю кисть левой руки правой и медленно отклоняюсь назад, надеясь, что сустав встанет на место без осложнений. Адская боль пронзает тело, будто разрывая на части. Я рычу, стискивая зубы до скрипа. Но, кажется, удача сегодня на моей стороне, и острая боль постепенно стихает, оставляя лишь тупую пульсацию. Вправил, черт возьми…

На следующий день дверь камеры открывается с мерзким скрипом. Не ожидая ничего хорошего, сжимаю кулаки, готовый к последней битве. Но вместо солдат входит Рихард. За ним — врач с позвякивающим чемоданчиком и двое незнакомых охранников, волокущих гремящую железную раскладную кровать, потрепанный матрас и тонкое одеяло, скрученное в рулон.

— Ты как, Кайл? Мне доложили, что ты тут. Вытащить не могу, прости. Но немного помочь – в моих силах. Не только у Брайана есть связи.

— Да, отлично, как видишь, — говорю я и медленно встаю с пола, морщась от боли. — Вот, отпуск себе взял в лечебно-оздоровительный санаторий на десять дней.

Наставник хмыкает и кидает охранникам пачку купюр. Они, довольно ухмыляясь, ставят койку в углу и исчезают. Врач молча подходит и, словно оценивая кусок мяса на прилавке, бегло ощупывает меня своими ледяными пальцами. Проверяет руку, грудную клетку, особенно внимательно в области сердца, затем лицо и затылок.

— Вывих вправлен на удивление хорошо, — бормочет он, копаясь в чемоданчике с поблёскивающими инструментами. — Рёбра сломаны, но без осколков. Эй, Легенда, а ну стой и не вертись! Вот эта мазь ускорит заживление. Руку не тревожь. Я тебе её сейчас перевяжу, и не трогай. И обязательно, как выпустят, первым делом зайди ко мне. Проверю всё ещё раз, сделаем рентген и заодно дам тебе рекомендации по дальнейшему восстановлению.

— Хорошо, спасибо. И не зови меня Легендой, и без того тошно.

Фыркнув, доктор густо мажет мои рёбра и плечо вонючей зелёной дрянью, от которой жжёт кожу. Затем туго перебинтовывает грудь и фиксирует руку повязкой. Убедившись, что всё сделано, он, не прощаясь, выходит за дверь.

В то же время охранники приносят табуретку, кусок хлеба, миску с серой кашей и кружку воды. Безвкусно, но спустя двое суток без еды моему желудку и это в радость. Рихард стоит у стены и внимательно на меня смотрит.

— Кайл, — тихо произносит он, подойдя ко мне поближе. — Скажу прямо – ты по уши в дерьме. Забудь про его дочь. Брайан сотрёт тебя в порошок, если не отступишь. Но мы можем изменить всё. Помни, ты нужен мне. Нужен этому городу. Подумай ещё раз, парень. Если присоединишься, то умножишь наши шансы в несколько раз – за тобой пойдут те, кто до сих пор сомневаются.

Звук бьющегося стекла возвращает в реальность. Я сворачиваю к своему дому — обшарпанному четырёхэтажному безликому строению. Ключ с трудом проворачивается в замке, впуская меня в тесную квартиру.

Не раздеваясь, беру со шкафа запыленную коробку из-под сахара – в ней хранятся все мои сбережения. Неожиданным бонусом всплывает моя нелюбовь к вечеринкам. Последние шесть лет я почти не тратил деньги – ни на выпивку, ни на модную одежду, ни на женщин. Только на мечи, еду и эту жалкую крышу над головой. Встречи с Линой в богатом районе – удовольствие не из дешевых. Все эти рестораны, кино, коктейли стоят как несколько смен на -9 уровне. Неудивительно, что большинство обитателей трущоб никогда не заходят в престижный район, разве что только на государственные праздники. И лишь для того, чтобы увидеть выступления известных певцов и получить шанс выиграть ценные подарки от богачей из совета. Надо же властям как-то народ на площади собирать и массовую любовь к стране демонстрировать.

Пересчитываю помятые купюры, пытаясь сразу прикинуть, на сколько их хватит. В целом, неплохо – на полгода шикарной жизни, и даже на год, если не мотать деньги направо и налево. А за это время я успею дважды попытать удачу на турнирах, и тогда, надеюсь, вопрос денег уже закроется навсегда.

Следующий день проходит по привычному расписанию: душ, скудный завтрак, поход в управление и спуск в шахту на зачистку -6 уровня. И хорошо, что не ниже… В таком состоянии я и -6 еле вытянул – тварь едва ступню не отгрызла. Повезло, что мой ботинок ей по вкусу не пришелся, да потом вдобавок еще и в зубах застрял. Хотя, конечно, идти обратно босиком оказалось особым удовольствием.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда голограф вдруг оживает – звонит Марк, зовёт в бар на самой окраине. Предлагает выпить, поболтать, обсудить планы на будущее. Соглашаюсь, хоть и удивляюсь странному выбору места. После шахты пиво не помешает, да и завтрашний поход в караоке нужно обсудить. У друга больше опыта в таких вылазках. Накидываю куртку, проверяю кинжалы на поясе – у внешней стены лучше быть готовым к любому повороту, не самые дружелюбные там люди обитают.

Встречаемся у последнего работающего фонаря, рядом с полуразрушенным складом с провалившейся крышей, и, поздоровавшись, направляемся к бару. С каждым кварталом улицы становятся всё мрачнее.

Дома — сплошь заброшенные развалины, окна заколочены, а в темных углах прячутся тени с потухшими глазами. В воздухе стоит густой запах дыма, нечистот и мусора.

Чтобы хоть немного снять напряжение, начинаем болтать о вчерашнем походе в кинотеатр. Марк смеется, вспоминая, как Софи утащила его в туалет.

— Да и вы с Линой тоже отжигали, — подмигивает он. — Это было нечто. На вас весь зал смотрел, когда вы целовались.

— Ага, конечно, прям все обернулись и весь фильм на нас пялились, — бурчу я, усмехаясь. — Лучше скажи, а твоя Софи не боится, что её отец вас накроет?

— Боится, — Марк мрачнеет. — Но мы справимся. Любовь, знаешь… заставляет рисковать. А ты как? Рёбра, рука? После тюрьмы хоть к врачу сходил?

— Сходил. Сказал, заживает как на собаке. Рентген сделал, мазью вонючей намазал, подсказал, какие упражнения делать, чтобы быстрее восстановление шло.

— Хорошо. Но ты будь осторожнее, Кайл. Если вас заметят – боюсь, добром это не кончится.

Тихо переговариваясь, мы доходим до бара – огромного старого ангара для гражданских самолетов. Над входом мигает неоновая вывеска: «Последний рейс». Внутри все как обычно в подобных заведениях – шум, крики, драки. Но сердце сжимается от дурного предчувствия. Слишком много людей… И внезапно яркий луч прожектора пронзает полумрак, освещая сцену в глубине зала, и на помост выходит Рихард. Его голос гремит, словно гром, перекрывая шум взбудораженной толпы. Сотни людей, может, и тысяча, в мгновение замолкают и слушают его речь, затаив дыхание. Истребители, шахтёры, рабочие с заводов и фабрик – в их глазах пылает затаенная ярость, точно у хищников, предвкушающих долгую охоту.

Я поворачиваюсь к другу, чувствуя, как злость бурлит в венах.

— Какого черта, Марк?! Ты говорил, мы просто выпьем! Это что за подстава?

— Кайл, не кипятись, — он поднимает руки, будто сдаётся, но в голосе ни намёка на слабость. — Это важно. Ты должен понять, за что мы боремся. За наше будущее, за миллионы людей по всему миру! Думаешь, в нашем городе плохо? Оказывается, это не предел. Рихард говорит, что люди в других местах едят помои и продают своих детей в рабство!

— Да пошёл ты! Я ухожу. Хватит с меня твоих игр.

— Стой! — он хватает меня за рукав. — Ты должен это услышать! Ты должен увидеть, сколько людей готово бороться! Если уйдёшь… я расскажу Лине правду: про тюрьму, про Брайана. Всё!

Я замираю, поражённый словами друга. Да он что, совсем охренел? Шантажировать меня? Руки так и тянутся врезать ему, разбить его самодовольную, наивную морду, но вокруг бурлит толпа, прижимая нас всё ближе к сцене. Уйти – значит привлечь ненужное внимание. Сквозь стиснутые зубы выплёвываю: