Мария Семенова – Царский витязь. Том 1 (страница 80)
– У меня нет затруднения с поиском, благородный хранитель. Мне бы от помехи избавиться.
Дряблое сало, внатяг сдерживаемое одеждой, наново расплылось по скамье. Взгляд стал острым.
– Кто смеет мешать посланцу третьего сына?
Ознобиша улыбнулся:
– В том, что происходит, я не усматриваю злой воли, одно прискорбное недомыслие. Видишь ли, я день-деньской отбираю записи, могущие насытить любознательность моего господина. Увы, почти каждое утро оказывается, что некто распорядился добытым по своему разумению. Вчера я принёс корзину, помеченную внятной просьбой не трогать, однако сегодня и её не нашёл, только грамотки, сваленные на полу. Не удастся ли, благородный хранитель, во имя занятий государя выделить уголок, коего не касалась бы ничья рука, кроме моей?
Ознобише всегда нравилось наблюдать, как задумывается человек. Вот обращается в себя взгляд, перестаёт замечать пустяки яви, устремляясь в куда более насущные внутренние миры… Удивительное дело! – в эти мгновения толстый хранитель напомнил братейку. У Сквары, бывало, так же останавливались глаза… а потом обретала рождение новая, никогда прежде не слыханная попевка. Только дикомыт искал сосредоточения двигаясь, приплясывая. Хранитель застыл изваянием. Потом увесистое гузно всё же оторвалось от насиженной скамьи.
– Идём, правдивый райца. Кажется, у меня есть кое-что любопытное для тебя.
Как и следовало ждать, ещё прежде срединной хоромины тучному ходоку потребовался роздых. Сев на пустой бочонок, он немало удивил Ознобишу вопросом:
– Я смотрю, ты покинул котёл, но не обычай котла. Мезоньку вот прикормил, помощником сделал… Небось и грамоте учишь?
Царевна Эльбиз притихла за спиной Ознобиши.
– Пытаюсь, – весомо ответствовал тот. – Правда, малец пока больше на кашу облизывается, не на книги.
Сзади его незаметно ткнули крепеньким кулачком.
– А верно ли, друг мой, говорят про тебя, будто ты по рождению дикомыт?
Ознобиша улыбнулся:
– Это лишь кривотолки. Мне показалось проще использовать их, чем бесконечно оспаривать. Я решил, пусть люди видят то, что им хочется видеть. Я не особенно грозен, а дикомытов в городе опасаются.
Хранитель вздохнул. Упёрся пухлыми кулаками в деревянное донце. Вставать страсть не хотелось.
– Ты рассудителен, как и надлежит райце. Однако синеглазого племени здесь не просто боятся. Слышал, что случилось третьего дня? В калачной пекарне, что над исадом, печь разбили. Чтобы, значит, заречным духом больше не веяло. А кто скажет «Коряжин» – на улице бьют. И порядчики не вступаются.
«Какое вступаться, если сам Гайдияр спит и видит Коновой Вен воевать…»
Хранитель слез наконец с бочонка. Повёл дальше. Ознобиша и царевна свернули за ним в тот самый ход, что показывал Машкара, а там – в покойчик, где якобы таились чудесные «репки и репейки». Здесь хранитель остановился у большого сундука. Похлопал по крышке:
– Вот, как мне кажется, достойное испытание для твоей смекалки, правдивый райца. Добытчики грамот втащили сюда этот короб и замкнули, наполнив спасёнными книгами. Почтенный Ваан, конечно, тоже здесь был, но не запомнил, как срабатывает замок, до того ли им было! Я приступался… сломать проще. Осилишь – владей. Никто случайно не покусится.
Скрыня была из вощёной кожи, гладкой и жёсткой. Ознобиша не заметил, как вышел толстяк. Уже ползал кругом, ища спрятанные запоры. Не находил ни скважины для ключа, ни живой пуговки, сулящей пружину.
Царевна примерилась лезвием к щели под крышкой. У боевого ножа обушок был толст, не влезал. Ознобиша уселся, держа светильник перед собой.
– А уж хранитель, видать, тем печным калачам был первый едок, – проворчала Эльбиз. – Ишь взгоревал. Ему, случаем, не Гедах имя? Как Пузочреву?
Ознобиша рассеянно отозвался:
– Мыслю, в черевах несогласие… Иные от маковой росинки добреют…
С крышки вдоль расписного бока свисал железный язык. Конечную петельку держали клювами сразу две кованые жар-птицы. Сдвинуть их пальцами не получалось даже на волосок. Птичьи лбы были сжаты настолько плотно, что ржавчина цвела единым пятном. Крутые загнутые шейки, простёртые крылья… Узор выглядел единым целым, напоминая бочки из срединной хоромины, воздвигнутые прямо на месте.
– …не хочу?
– А?..
– Ты на что сказал ему, будто я книг читать не хочу?
– Чтобы дознания твоим успехам не учинил.
«Раньше любили делать ложные язычки. Заставляли без успеха возиться, разгадки не ведая…»
Царевна села на крышку, свесила ноги. Подкинула и поймала нож. Подкинула и поймала.
– Выродились андархи, – сказала она. – Чучела терзают, в пекарнях хоробрствуют. Срам! Поскорей бы уже в родительский город! Там святой дедушка, наш восприемник. Там честь помнят. Слышь, Мартхе! Может, тебе с Сибиром через город ходить?
– Читимач, – глядя в пустоту, сказал Ознобиша.
– Что?
– И другие развлечения для деятельного ума. Слезь!
Этот неистовый блеск у него в глазах Эльбиз уже видела. Живо спрыгнула, взяла оба светильника.
Нераздельным целым жар-птицы всё-таки не были. Взаимному движению мешала цепь, соединявшая лапки. Толстая, гладкая. Ознобиша сперва посчитал её ручкой для поднятия, одной из шести. Точёные железные ядрышки в узорных гнёздах оправ… Цепь выглядела неразъёмной. Но если её оттянуть и начать поворачивать, как с ручками обычно не поступают… Если, одолевая шершавую ржавчину, выстроить гнёзда вереницей, по-кукушечьи перекатить яйца…
– Быть в Андархайне Эрелису Великому, – пробормотала царевна.
Ознобиша держал половинки цепи. На правой руке кровоточил сломанный ноготь. Он ответил:
– Не всё же ему через меня поношения и насмешки терпеть.
Развести кованых драчунов теперь не представляло труда. Из ушка выскочил один клюв, потом и другой.
Молча переглянувшись, друзья подняли крышку. Толкнулись плечами, разом перегнувшись вовнутрь.
Ознобиша ждал сырой затхлости, но из короба веяло лишь старыми книгами, кожей, свечками, чуть-чуть дёгтем… По стенкам виднелось немного плесневой черноты, но и та – хлопьями, давно иссохшими, безобидными.
Книги, грамотки, свитки… Почти полтора десятка лет они не видели света, не знали человеческих рук.
– Куда выкладывать велишь? – спросила Эльбиз.
Ознобиша напряжённо хмурился:
– Погоди… сперва приглядимся…
«Станут ли в таком сундуке что попало хранить?..»
Его взгляд почему-то упорно возвращался к одному облупленному уголку, казавшемуся из-под стопки у самого тла. Так бывает: войдёшь в изобильную лавку и среди пёстрых богатств не можешь покинуть простенькой чашки… Может, роспись на обветшалом окладе внимание привлекла? Рука в красном рукаве, сжавшая унизанный бубенцами колпак?
После того как Ознобиша, глядя прочь и думая о стороннем, третий раз положил на прежнее место пачку записей о продажах вина, царевна легла животом на край сундука. Выудила книгу, сунула райце:
– Читай уже, что ли! Сил нет смотреть, как слюни пускаешь!
Ознобиша жадно вгляделся… Узнал, ни разу не видев. Беспамятно бросил всё, что держал, – и схватил «Умилку Владычицы».
Это была родная сестра той, про которую, прижавшись под одеялом, на ухо рассказывал Сквара… Милостивая Богиня шествовала в окружении скоморохов. Свирели, бубны, пыжатки… даже гусли, воздетые в упоённом размахе. Морана взирала на игрецов улыбаясь, как мать на детей, охочих до шалостей, но от этого ничуть не меньше любимых. Ознобиша раскрыл книгу посередине, спеша прочесть песни, созданные не чуравшимися шуток жрецами…
Не смог разобрать ни словечка.
Краснописные буквы ползли с места на место, вихрились палой листвой, складывались в простой и страшный узор. Кровавое тело, вздёрнутое на дыбу. Листки, исполненные вот этими строками… приколотые на груди, скомканные под ногами… Подземная книжница со всем содержимым исчезла за небоскатом. Ознобиша вновь стоял у чёрной стены, под корявым суком, простёртым через дорогу. Глядел в глаза обречённику, сжимал самострел… и уже не отвести, не отнять готовой впиться головки…
– Мартхе!
Лихаревы лапы на плечах утратили нещадную хватку, обернулись заботливыми руками царевны.
– Мартхе… братёнок…
Понадобилось же ей произнести последнее слово, без которого он ещё как-то крепился. Услышав – больше не смог. Зажмурился что было сил, опустил голову, почувствовал, что слабеет.
Царевна росла с воинами. Знала, как поступать, когда побратима ранит стрела.
– Ты сядь, Мартхе. Я здесь.
Он послушно уселся.
Спустя немного времени умиральная книга Ивеня перестала вздрагивать и кровоточить в руках. Ознобиша услышал рядом возню, негромкое бормотание. Открыл глаза.