Мария Семенова – Окольцованные злом (страница 41)

Всю свою жизнь он старался действовать согласно здравому смыслу, и сейчас этот самый здравый смысл настойчиво твердил ему, что от материнского наследия необходимо избавиться любой ценой.

Все беды последних дней несомненно проистекают от проклятого перстня, и, хотя никакими усилиями его не снять: ни с мылом, ни с маслом, ни как-нибудь иначе — надфиль скользит по поверхности, даже не оставляя царапин, — у настоящего воина всегда есть выход.

Еще будучи курсантом в школе ГРУ, он овладел специальной психотехникой, позволяющей достигать боевого транса, при котором сознание переходит в измененное состояние. Древние называли это «безумием воина» или «яростью берсерка». По-научному это именуется эмпатией, или методом ролевого поведения, и заключается в отождествлении себя с выбранным объектом. Это может быть как реальное лицо — знаменитый воин, известный мастер боевых искусств, так и вымышленное — мифический герой, персонаж мультфильма или — хищное животное. Берсерки, к примеру, отождествляли себя с волками. Примерно так же действовали и адепты звериных стилей, и, конечно, легендарные представители синоби-дзюцу — воины кланов ниндзя. На какое-то время они могли приобретать сверхвозможности путем произнесения магических заклинаний (дзюмон), сплетения пальцев в определенные комбинации (кудзи-ин) и мысленного отождествления себя с одним из девяти мифических существ: вороном-оборотнем Тэнгу, небесным воином Мариси-тэн, повелителем ночи Гарудой и другими. То есть, с позиций современной науки, ниндзя использовали самогипноз на основе «якорной» техники, причем задействовали сразу три якоря: кинестетический (сплетение пальцев), аудиальный (звукорезонансная формула) и визуальный (зрительный образ). В результате они обретали качества, необходимые в данный момент: силу, ловкость, нечувствительность к боли.

«А не сделать ли мне заодно и обрезание?» Башуров вытащил из стола пузырек с медицинским спиртом, тщательно продезинфицировал иглу и бритву, сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Палец он отрежет чуть выше средней фаланги, затем избавится от кольца и, залив рану йодом, аккуратно зашьет кожу на культе, чтобы все было стерильно и красиво. Но сначала нужно войти в боевой транс, в обычном состоянии сознания он сможет только вызвать у себя болевой шок. Сжав определенным образом кулаки, ликвидатор сосредоточился и громко произнес мантру входа: «Граум».

Запрограммирован он был на Евпатия Коловрата, знаменитого русича-берсерка. Усилием воли вызвав в мозгу образ могучего, бешено кружащегося с мечом в руке воина, он сразу же почувствовал, как в нем просыпается клокочущий вулкан энергии, бесстрашия и презрения к смерти.

Громко засмеявшись в предвкушении того, что сейчас наконец все закончится, Виктор Павлович обильно полил палец спиртом и, потянувшись за бритвой, внезапно умолк. Она была необыкновенно тяжелой, и всех сил ликвидатора еле-еле хватило, чтобы оторвать ее от поверхности стола. Страшным усилием воли он приблизил сверкающее лезвие к пальцу, но внезапно что-то непроницаемо-темное начало стремительно наваливаться на его сознание. Протяжно взвыв, Башуров попытался довести начатое до конца, но голова его беспомощно рухнула на стол, и последнее, что он запомнил, был образ Евпатия Коловрата, которого душило что-то темное и бесформенное.

Еще Аристотель упоминал об изготовлении в Индии булатных клинков. Это особая разновидность твердой стали, обладающая большой упругостью и вязкостью. Главнейший признак, по которому булат отличается от обыкновенного сплава, это узор, приобретенный им во время ковки. По форме рисунка булат различается на: полосатый, если состоит из прямых линий, почти параллельных между собой, это низший сорт дамаска; струйчатый или средний сорт, когда между прямыми линиями попадаются и кривые; волнистый, если кривые линии преобладают над прямыми; сетчатый, когда линии эти, извиваясь, расходятся по всем направлениям; и наконец, коленчатый, или высший сорт, когда рисунок и по ширине клинка, и по его длине один и тот же.

По крупности узора различают три вида: мелкий, встречается на дамаске низшего сорта; средний, принадлежит более высокому сорту; и крупный узор, когда величина его доходит до размеров нотных значков. По цвету или грунту металла различают три сорта булатов: серый, бурый и черный. Чем темнее грунт и чем более выпуклый на нем узор, тем дамаск считается лучше.

Лучший дамасский клинок обладает следующими свойствами: узор его крупный, коленчатый, белого цвета, отчетливо выделяющийся на черном грунте, отлив золотистый, а звук долгий и чистый.

Фон Винклер. Оружие

Дела минувших дней. 1923 год

Над Парижем висел влажный августовский вечер. Только что прошел дождь, и опустившиеся на город сумерки были напитаны прелой сыростью бульваров, бензиновой гарью и запахом духов. Тихо опадала листва с каштанов, на Марсовом поле, где когда-то негодяй Робеспьер ловко пудрил мозги легковерным французам, подпирал небо мокрый скелет Эйфелевой башни, наплывавший со стороны Сены густой туман укутывал город толстым пуховым одеялом.

Однако Парижу было не до сна. В этот вечер множество машин устремилось по Елисейским полям в сторону Булонского леса, где намечалось грандиозное, с фейерверком и выступлениями знаменитостей, празднество. Ревели, изрыгая вонь, прожорливые двигатели, летели брызги из-под колес, отсвечивали в лужах фары.

«Черт, как башка трещит». Хованский приоткрыл окно машины, вдохнув свежий воздух, вздрогнул, смачно, так что щелкнули зубы, зевнул, — не выспался. Вчера всю ночь веселился с девочками в «Кафе де Пари», одна была уж больно хороша, в розовых кружевных панталошках, так ловко отбарабанивала шимми на столе. Правда, потом залила шампанским штабс-капитану все подштанники, шелковые, ядовито-бордовые, называемые почему-то «смерть блядям». «Вот сука. — Усмехнувшись, Семен Ильич снова зевнул, глянул на светившийся изнутри купол Большого Салона, сплюнул во влажную полутьму вечера. — Все-таки, черт побери, было чертовски весело…»

Рядом на сафьяновом сиденье развалился громила Хорек — такой же быстрый и ловкий, как и зверь, которому он обязан был кличкой, в рулевых подвизался Жоржик Заноза, а справа от него сидел сам мэтр парижских апашей фартовый Мишель Богарэ, по прозвищу Язва Господня.

К такой вот жизни Семен Ильич шел долго. Помнится, неудачно отобедав в Константинополе, он сразу разочаровался в древней византийской культуре, и нелегкая понесла его куда подальше, во Францию.

В то время русских в Париже обреталось уже предостаточно. В карманах их по большей части было пусто, в глазах светилось бешенство, а хлеб, сахар и папиросы они скупали в неимоверных количествах, уверяя, что скоро все это исчезнет. Когда заканчивалось то немногое, что удалось когда-то скрыть от загребущих лап комиссаров (говорят, даже в заднем проходе), их мужчины шли на заработки в такси, а женщины — на панель. Но работали и те и другие неважно — мешало сильно развитое чувство собственной значимости.

Штабс-капитан Хованский тоже знал себе цену и по прибытии обосновался в дорогом отеле «Карл-тон» на Елисейских полях. Гостиница была что надо: с великолепным, устланным дорогими коврами холлом, с уютным рестораном и зимним садом, а главное — с длинными, в целях экономии слабо освещенными по ночам коридорами.

Когда на небе Парижа загорелись звезды и Морфей объял постояльцев «Карлтона», Хованский, натянув сплошное шелковое трико неприметно-серого цвета, взял в руки «колбасу» — длинный холщовый мешочек, плотно набитый песком, и крадучись вышел в коридор.

Ему подфартило сразу. В первую же ночь он глушанул на пороге собственного номера толстого полупьяного борова в черном пальто, белом кашне и шелковом цилиндре. Затащив хозяина внутрь, штабс-капитан прикрыл дверь, не торопясь огляделся и вынес все подчистую. Дело пошло, однако недолго он крутил хвостом в роли «гостиничной крысы». В шикарном коридоре «Мажестика» с ним приключилась беда. Неожиданно напали конкуренты: двое плечистых молодых людей в серых трико жестоко избили штабс-капитана «колбасами». Пришлось экстренно съезжать. А скоро во всех приличных отелях появились ночные дежурные — плотные, усатые, больше похожие на апашей, и Хованский решил, что настала пора быть поближе к простому народу.

Он поселился в квартале Сен-Дени на одной из старинных узких улочек, которую мостил еще лучезарнейший король. Здесь обитали сутенеры, мелкие ремесленники и проститутки, жалобно скрипели тележки с овощами, лопалась на жаровнях кожура каштанов, а за окнами сушились от любовной влаги полосатые перины.

Семен Ильич завел себе широкие штаны, привык без отвращения хлестать пинар и бойко топтал черноволосую курочку, приходившую к нему вечерами из универсального магазина «Самаритэн». Однако, не останавливаясь на достигнутом, он частенько поднимался На горы Мартра, где ночи напролет сверкали разноцветные огни, раздавался беззаботный смех и было полно денег.

Веселый Монмартр — это бульвар Клиши между двумя круглыми, окончательно веселыми площадями Пигаль и Бланш. Как только над Парижем опустится ночь, все здесь придет в движение — откроются двери вертепов, крутанет своими крыльями знаменитая «Мулен Руж», и все завертятся в бешеном хороводе: девочки в шелковых юбочках по колено, толстосумы-буржуа, воры, педерасты, мрачные, как грозовое небо, русские, уверенные в скором падении большевиков. Здесь царило бездумное веселье, от соблазнов шла кругом голова, и никогда Хованский не покидал это шумное скопище без добычи, достававшейся легко и просто.