Мария Семенова – Окольцованные злом (страница 43)
— Мать честная, Кардан! — Энергично застегнув штаны, он придвинулся к обладателю тесака и от удовольствия громко заржал. — А помнишь, кент, как мы в кошаре тем козлам рога обломали?
— Каким козлам? — Небритое чело оруженосца отразило напряженную работу мысли, и, чтобы ему помочь, ликвидатор подшагнул еще ближе:
— Ну, чичка у меня была еще вот здесь, — и показал пальцем себе на переносицу.
В следующее мгновение он уже воткнул его хозяину свинокола в глаз, ощутив теплоту студенистого месива, развернул в ране и с длинным яростным криком приласкал фиксатого россиянина каменно-твердым носком башмака под колено. Тот крякнул и, схватившись за больное место, от сильного апперкота под челюсть тут же отъехал в нокаут, а ликвидатор без промедления занялся его еще не добитым коллегой. После «крапивы» — резкого хлеста кончиками пальцев по глазам — тот сразу же интерес к происходящему утратил, и, с силой бортанув его рожей о писсуар, Башуров заметил с глубоким удовлетворением, что туалетный агрегат мгновенно окрасился в радикально красный цвет.
И долго Виктор Павлович пинал тогда уже неподвижные раскоряченные тела, стараясь либо печень порвать, либо почки основательно опустить, и чувствовал, как с каждым ударом на душе становилось все радостней.
Между тем стараниями родной подземки Башуров очутился на Петроградской стороне и, прогулявшись мимо строгой зоны для братьев наших меньших, зовущейся гордо зоопарком, двинулся в направлении бывшего лобного места. Рубили исправно здесь когда-то головушки людям лихим и разбойным, но, видимо, палачи царские старались зря. С той самой поры столько развелось на Руси-матушке всякой сволочи с обычаем воровским да тяжелым — плюнуть некуда, а на лобном месте нынче торгуют паленой водкой и иным каким непотребством бесовским.
Наконец не ведающие усталости ноги занесли Башурова в уютный тупичок, где над входом в полуподвал заманчиво высветилась неоном вывеска «Молодежное кафе «РАПСОДИЯ»», а из-за железных дверей доносились негромкая музыка и заливистый женский смех. На закрашенной до половины витрине было начертано откровение: «Петрова дает в жопу за чирик», и, рванув тяжелую дверь на себя, Виктор Павлович пожаловал в заведение. Гардероба, как, впрочем, и сортира, молодежному кафе не полагалось, и, пробравшись в полутьме небольшого, скупо освещенного помещения к стойке, ликвидатор, взгромоздившись на табурет, спросил буржуазного пива с чипсами.
Плотный лысоватый бармен с «беломориной» в зубах и глубоким пониманием российской жизни в прищуренных бегающих глазках живо выставил мокрую жестянку с «Хольстеном», шмякнул рядом пакет с зажаренными в масле клубнеплодами и, глянув соболезнующе на засветившего пачку стотысячных ликвидатора, отвернулся, — чего с идиотами общаться.
Виктор Павлович рассчитал все верно: он даже не успел приложиться к пиву, как на табуретку рядом взобралась рыжая, безвкусно наштукатуренная лялька и начала переживать, как это, наверное, тяжко — пить в одиночестве.
Что за дела? Немедленно свою новую знакомую Башуров угостил джин-тоником, через пару минут пересел за столик к ее одноклассникам, которые вчетвером отдыхали почему-то в обществе единственной дамы, и, потчуя своих новых друзей водочкой, снова засветил свою солидную наличность. Ситуацию он уже прокачал: в этой маленькой уютной кафешке зависала бригада, помимо всего прочего выставлявшая из денег всяческих залетных лохов, и Виктор Павлович улыбнулся, потому как дело обещало быть веселым.
— Нет, пацаны, я пивка. — Опасаясь клофелина, он слюнявил уже вторую банку «Хольстена», терпеливо слушал тупые байки сотрапезников и наконец катанул пробный шар: — Ну, ребятки, мерси за компанию, мне пора.
Моментально, словно по команде, школьные дружки рыжей подружки разделились: двое начали уламывать гостя остаться, а парочка крепких молодцов быстро зашла ему в тыл, напрочь отрезав дорогу к дверям, и Башуров врубился, что промедление смерти подобно. Все вокруг были из одной стаи, только прозвучит призывный клич: «Наших бьют!» — как накинутся всем скопом, зубами будут рвать чужака, и покидать заведение придется единственным способом — на машине «скорой помощи», хорошо если не ногами вперед.
Чпок — тарелка из-под бутербродов с колбаской «Таллинской» обернулась в башуровских руках двумя опасными бритвами, в мгновение ока расписавшими физиономии его сотрапезников, и вначале никто ничего не понял, только завизжала пронзительно потерявшая всю свою красоту рыжая прелестница. Затем, заливая глаза, хлынула из распоротых лбов кровища, а Виктор Павлович уже выдернул из-под себя стул и, элегантно держа его за спинку, принялся напористо пробиваться к выходу. Один из молодцов, что стояли за его спиной, сразу же лишился зрения, другой — надолго способности к размножению, но тут натурально раздался клич: «Наших бьют!» — и около дверей образовалась застава из крепких полупьяных аборигенов, вооруженных кто чем — от печально известных «розочек» до газовых стволов, заряженных дробью.
— Суки, урою. — Башуров стремительно травмировал ближайшему бойцу голеностоп, шваркнул его соседу по ногам стулом и, без труда перемахнув через стойку, крепко прижал консервный нож бармену к горлу. — Назад, а то хана ему.
На мгновение толпа замерла, а чтобы все сомнения вообще отпали разом, ликвидатор медленно улыбнулся и сделал резкое движение рукой. Из распоротого волосатого уха хлынула ручьем кровища, истошно заскулил подраненный общепитовский деятель, и, снова сунув замокревший инструмент ему под горло, Башуров глянул сурово:
— В закрома веди, лишенец.
Дважды повторять не пришлось, и, едва очутившись в тесной, слабо освещенной подсобке, он с лязгом задвинул засов, в целях профилактики отправил бармена в нокаут и кинулся открывать заржавевшие запоры погрузочного окна. От ударов чем-то тяжелым дверь предательски затрещала, жалобно звякнули бутылки на стеллажах, и, распахнув наконец обитые железом створки, Виктор Павлович нырнул головой вперед в грязный, затоптанный снег узкого двора-колодца. Теперь стремительный рывок, только бы убраться побыстрее из каменной западни, однако не получилось, — из дверей «Рапсодии» уже выкатилась разъяренная, алчущая крови толпа, и, сбитый подножкой на тротуар, Башуров завертелся бешено на пятой точке, щедро раздавая удары по ногам и мужским достоинствам атакующих. Мгновение — и, словно подкинутый мощной пружиной, он сделал длинный кувырок, вырвался за пределы круга и устремился по направлению к метро.
Эх, хорошо было бы подхватить с земли кусок арматурки, камешек какой — не надо забывать, что булыжник — оружие пролетариев, — осколок стекла, на худой конец, но недавно выпал снег — ничего путного не видать, а справа снова послышались разъяренные крики преследователей, видимо, срезали проходными дворами, понятное дело — аборигены.
Была не была, Виктор Павлович нырнул в ближайший парадняк и, оказавшись на втором этаже, начал яростно выламывать железную стойку от перил. Ни фига, это вам не в хрущевке какой-нибудь, здесь все построено прочно, на совесть, и ликвидатор уже решился в случае чего сигать в окошко, как неожиданно губы его сами собой расплылись в улыбке, — лопатка. Ржавая, с расколовшимся черенком, откуда взялась она здесь? Хорошо бы, конечно, наточить ее с трех сторон до бритвенной остроты, гвоздочком укрепить поладнее, да ничего, и на том спасибо тебе, Господи, потому как лопата — это вещь серьезная, подарок, можно сказать, судьбы. Алебарда, говорят, от нее произошла, да и сама она оружие мощное, по сути дела универсальное. Хорошо наточенная лопата рубит конечности не хуже топора, легко вскрывает животы, а уж череп ей раскроить — пара пустяков, но все это, конечно, в умелых руках, привычка нужна.
Чего-чего, а навыков у Виктора Павловича хватало с избытком. Первый же нападающий ошалело уставился на свою изуродованную кисть и с животным ревом принялся подбирать отрубленные пальцы с грязных ступенек. Бесполезно, милай, микрохирургия здесь тебе не поможет, ты сам-то, смотри, кровушкой не изойди да в обморок не брякнись. А ты куда, дурашка, — Башуров легко отбил лопатой нож и, раздробив оруженосцу переносицу, спихнул сразу же обмякшее тело ногой вниз, — иди, родной, лечись. В считанные мгновения он обиходил еще пяток нападавших, и на лестнице образовалось потерявшееся, исходившее кровью и животным ревом людское скопище — зрелище весьма жалкое.
Любоваться ничтожеством человеческим ликвидатор не стал, а кинулся наверх, к заветной двери на чердак, незапертой, слава богу, и, потревожив мирно зимовавшую чету бомжей, выбрался на скользкую от снега крышу. Дома раньше строили плотно — стена к стене, и, без труда очутившись на соседней кровле, Виктор Павлович, заметив пожарную лестницу, улыбнулся: ну вот и все, как любил говаривать полковник Исаев. Обжигая руки о железные прутья ступенек, он принялся спускаться, мягко спрыгнул на захрустевший под ногами ледок, и в это мгновение в глаза ему ударил кинжальный луч фонаря, а по почкам — резиновая милицейская дубинка, называемая почему-то «демократкой».
— Стоять! — Согнувшегося от боли ликвидатора грубо пихнули к стене, и, услышав начальственный рык: — Документы, — он понял, что пожаловала родная милиция.