Мария Санти – Смерть в золотой раме (страница 18)

– Да, ха-ха, я говорил, что все эти проблемы она себе придумала. Они все заморачиваются! А главное, не заморачиваться.

Уверенность в том, что другого душевного устройства просто не существует, отличала всех мамонтов. Эта уверенность определенно придавала Анатолию некоторую цельность. И, конечно, в свое время в битве за брянские ларьки эмпатия была неуместна.

– Мы пытаемся, насколько это возможно, определить, кто и что дарил Ольге, что она кому дарила или давала на время. У вас нет соображений по поводу того, кто мог бы выманить у нее крупную сумму денег?

– Насколько крупную?

– Ну, скажем, миллион.

Смородина хорошо знал таких людей. Для него они были сложными клиентами. Особенно если речь шла о деньгах за пределами России. Сначала они не могли понять, почему Смородина не хочет просто пойти и «занести кому надо». Потом, когда Платону Степановичу все-таки удавалось им объяснить, что европейские страны еще не вышли на их уровень развития, хотя очень хотят, они грустили. Бывший бандит среди цивилизованных людей – это алкоголик на свадьбе трезвенников. Либо он молчит (находясь «в завязке»), либо «развязывает», и тогда дрожи Грузия.

– Это вряд ли. Оля умная была.

Однако это только поведение бывшего бандита в непривычной для него среде – нормальных людей. В специфическом сегменте российского бизнеса все иначе. Огромное количество участников, встретив Анатолия, радовались в сердце своем. Ведь с ним сразу было все понятно – он свой. То есть они не эволюционировали и не изменились, а просто переоделись в Armani. Может быть, это имела в виду Ольга? Вечная природа власти, меняющей костюмы по текущей моде? Умная Таня, например, показалась бы им мутной, странной, непонятной. А Ольга? Чем Мамонт понимал Ольгу?

– Как вы познакомились?

Мамонт засмеялся, широко открывая рот. Чтобы показать то ли высокий уровень энергии, то ли новые зубы. Действительно дорогие, похожие на натуральные крупные ровные импланты. У него был хороший вкус.

– Когда вас это начнет касаться, я перезвоню.

– Что вы можете сказать о людях, которые были за столом в тот вечер?

– Бохэма! Как вы говорите. Но были и люди. У Федора бизнес был. Родственник, как я думаю, ее доил. Но она не давала мне вмешиваться.

– Федор мог обманывать Ольгу? Как вы думаете?

– Обманывать нехорошо, если человек тебя в дом приглашает.

Он говорил на полном серьезе. Смородина, прикинув, скольких Толян завалил за свою долгую карьеру «в полях», подумал, что, пожалуй, еще десять лет, и он займется нравственным воспитанием молодежи. Вообще, когда у человека, который считает, что «главное ‒ не заморачиваться», в определенном возрасте возникают потребности в постижении мира, это опасно для окружающих.

– А с Алевтиной вы общались?

– Это которая жиробасина? А-ха-ха!

Столько лет практики, а все равно Смородине каждый раз было неприятно. Не столько от грубого слова, сколько от уверенности, что он, Смородина, поддержит и эту оценку, и эту интонацию. Анатолий был невысокий, коренастый, и лицо у него было как у шарпея. Но дело было не в личной красоте, Платону Степановичу не хотелось называть его «худобасиной» в ответ. Смородина учился в гимназии, в которую надо было поступать. В ней культивировался дух конкуренции. Успехи поощрялись, а попытки травли среди учеников пресекались. И вот прошло уже тридцать лет. Он неоднократно убедился в том, что в других школах было иначе. За успехи травили, а учителя, которые сами боялись хулиганов, жестокость только поощряли, называя «подготовкой к настоящей жизни». Он понимал, что перед ним человек, который считает обзывательства нормой, а деликатность – слабостью. И, конечно, Смородине платили не за воспитание неандертальца. Перевоспитать Анатолия не смог бы даже Сталин, явись он второй раз во всей своей славе и в окружении Берии и Ягоды.

– Вы имеете в виду Татьяну?

– Уборщицу, да.

– Она искусствовед. Нет, я говорю про дочь садовника Алевтину.

– Собака сутулая?

Нюх у Мамонта был превосходный. Перед Платоном сидело абсолютно здоровое животное. Анатолий заметил, что Смородине стало неприятно, что он обзывает людей, и он специально начал дразнить. Но адвокат умел сохранять спокойствие. Его целью было получить информацию.

– Я ценю ваш юмор, хотя не вполне его понимаю. Нам бы хотелось понять, какие отношения были между гостями.

Анатолий перестал улыбаться, чтобы показать, как он серьезен.

– Вы чего на меня намекаете? Что я мог украсть? Вы за слова ответите?

«Нет, дружок, здесь страхом не кормят», – подумал Смородина.

– Намекать, я думаю, не будет даже следователь. Я прямо спрашиваю. И обращаюсь к вам, потому что вижу, что вы знаете жизнь и разбираетесь в людях.

– Бабы могли воровать. Кто угодно мог.

– Вы не особенно общались с остальными гостями?

– Почему? – обиженно спросил поклонник Armani. – Я со всеми общался. С жиробасиной мы часто дискутировали об истории. Она так не без знаний, но не понимает, как мир устроен. Я ей рассказывал про расклады, про мировое правительство и его интересы. А как-то рассказал ей про Иисуса Христа, мне бывший сослуживец книжечку дал. Там про то, что евреи врут, а на самом деле… Так она из-за стола выбежала! Спасовала! Не могла напор моей мысли выдержать! Представляете?

Смородина очень хорошо представлял.

– И последнее. Эта фреска, – Платон Степанович показал вверх, и черепахообразный Анатолий задрал голову. Некоторое время он смотрел молча.

– Да. Раньше нормальные цепи носили, – он показал Смородине два своих коротких пальца и печально добавил: – У меня вот такая была. Сейчас времена не те.

Ум Смородины, натренированный за годы работы сразу подбирать аналогии из картотеки памяти, сразу вспомнил институтского преподавателя философии. «Эх, времена нынче не те», – восклицал тот, узнав, что двадцатилетние оболтусы на досуге не читают Хайдеггера. Какие странные бывают сближенья.

– А о чем вы чаще всего говорили с Ольгой? Об истории?

– Я ей помогал, потому что она женщина. Со счетами, закупками, бытовой частью. Женщины в этом ничего не понимают, – сказал Анатолий, подняв палец вверх.

В семье Смородины все закупки делала Алена, а если она не успевала – сын Порфирий. Но времени на разговор о предрассудках не было. Было очевидно, что таких людей, как Ольга, набитому штампами Анатолию понимать было нечем. Значит, интерес был другой. Шантаж? Мошенничество? Вымогательство?

Пушкин – это Рабинович

У Платона Степановича была незаменимая помощница ‒ выпускница факультета философии Юлия Греч. Так как он не успел бы сам прочитать все пять книг Ольги, он описал ей ситуацию и дал задание изучить ее труды настолько быстро, насколько она сможет.

Юля ответила, что есть два вида чтения: жизнь с текстом и поиск информации. Оба по-своему полезны. Она может просмотреть текст по диагонали, тогда изучение одной книги займет в среднем три часа. Или ей нужна неделя отпуска на каждую книгу. Платон Степанович выбрал наименее затратный вариант. Как только Юля находила то, что могло его заинтересовать, она сразу писала.

Книги Татьяны купить не удалось. Небольшой тираж был распродан, допечатки не было. Юлия планировала поехать в библиотеку, там должны были храниться экземпляры. К счастью, книги Ольги лежали на видных местах во всех книжных.

У Ольги начисто отсутствовало какое бы то ни было благоговение перед школьными учебниками. Пушкин в книгах о живописи упоминался пару раз. Но как! Первый раз как ЛОМ[11], а второй ‒ как Рабинович. Юлия писала, что она вообще никогда раньше не испытывала эмоции, читая книги про искусство. Обычно, покупая альбомы или каталоги на выставках, она испытывала приятное предвкушение, что сядет вечером и превратится в человека, который разбирается в живописи. Пару раз купленные фолианты она все-таки раскрывала, скучала полчаса над ними и с чувством выполненного долга ставила их на полку. А здесь она не могла оторваться, мысленно спорила с автором, возмущалась. Ей очень хотелось спросить у Ольги, почему та не боится не проявлять никакого пиетета, ведь мертвые художники в атеистическом обществе отчасти заняли место, оставленное святыми.

В одном месте Ольга писала, что бессмертные слова Пушкина о том, что сильны мы «мнением; да! мнением народным», как будто сказаны о живописи. Она даже подробно это разбирала. Мол, поэт восхищался Рафаэлем, при этом знать его искусство никак не мог. Что там, большинство римлян до развития индустрии туризма его фресок в глаза не видели. Они не могли и мечтать о том, чтобы попасть в покои папы римского и осмотреть, например, «Диспуту». Не то что русский поэт, который отчаянно желал европейских путешествий, но получил вместо них только томительные поездки в провинцию. В XIX веке путешествовали редко, с охраной, и, конечно, прежде всего, это делали аристократы. Станцы Рафаэля были знамениты и при этом практически неизвестны. Поклонники могли ознакомиться с гравюрами или вольными копиями, иными словами, арию Карузо им напевал Рабинович.

Пушкин в лучшем случае мог лицезреть «Мадонну с безбородым Иосифом» в Эрмитаже, копию в магазине или гравюру. При этом с благоговением упоминал Рафаэля в письмах, статьях, стихотворениях. А ведь гравюру не следует сближать с фотографией, в XVI веке это вообще было «фантазией на тему», даже в XIX веке точность изображения зависела от мастерства резчика. Логичнее всего предположить, что выпускник Царскосельского лицея просто слышал, что есть такой Рафаэль, который считается лучшим в мире художником. Хочешь похвалить женщину, сравни ее с Мадонной Рафаэля. Он не мог в полной мере оценить его искусство, он его практически не знал. Пушкин просто следовал за модой, повторяя расхожие представления, как простой смертный.