Мария Самтенко – Ведро, тряпка и немного криминала (страница 3)

– Отлично!

Не представляю, что тут может быть такого отличного. Но следаку, похоже, виднее – он ласково улыбается, предлагает пройти в здание школы и побеседовать. Радостно соглашаюсь (признаться, мне уже надоело стоять под дождём) и веду его в коморку с железной дверью. стажёр/практикант увязывается с нами, чрезвычайно довольный эксперт остаётся у трупа, что тут же компенсируется попавшимся по пути директором. Он увязывается с нами и всю дорогу нервно бурчит, что зря приютил уголовницу и что ни грамма не удивится, если окажется, что именно я спихнула ребёнка из окна кабинета физики. Я невольно краснею и отвожу взгляд, стажёр с трудом сдерживает ухмылку, и даже полицейский изредка поворачивается, чтобы пронзить нас с директором ехидными взглядами.

И я, в конце концов, не выдерживаю:

– Борис Семёнович, я что-то не поняла, это что, заведомо ложный донос?

Директор резко тормозит и разглядывает меня добрых пятнадцать секунд. Растягиваю губы в улыбке. У него дёргается глаз. Что, вообще-то, логично – за те полгода, пока я работаю, в школе не было ни одной смерти. Наверно, директор отвык.

Тем временем полицейский подходит к двери и мягко толкает её вовнутрь. Заходит. Освоился, зараза такая…

– Ну что ж, проходите, будьте как дома, – директор приветливо скалится и удостаивается недоуменного взгляда из-за открытой двери. – Пардон! Уже прошли.

Он втягивается в дверь, я послушно иду за ним.

Наша каморка это крохотное помещение, в которое аккуратно втиснуты маленький столик, три деревянные табуретки, скамейка, два старых шкафа под вещи (мой – левый) и относительно новый (старательно сколоченный из списанных за ветхостью парт) комод, в котором хранится уборочный инвентарь. Тот, что не стоит в углу вертикально.

Потому свободного места в подсобке маловато, и маневрировать там не так-то и просто. Но довольно упитанного полицейского это никак не смущает – он ловко скользит за столик и размещается на самой надёжной (с виду) табуретке. Я огибаю комод и усаживаюсь напротив, стажёр занимает табуретку с надломанной ножкой (обычно на ней сидит Катька как самая худая из нас), директор же просто прислоняется к стене. На сидение самого молодого из нас – практиканта – он почему-то не покушается. Наверное, потому, что сейчас даже он – представитель властей.

– Дежурный следователь Следственного Управления Следственного Комитета РФ Фёдор Иванович Фёдоров, – представляется полицейский. Имя-отчество кажется смутно знакомым. Старательно напрягаю память… и тут меня осеняет! Расплываюсь в довольной улыбке, припоминая, что Фёдор Иванович это Хучик, совершенно очаровательный персонаж детективов Дарьи Донцовой. И ещё это мопс.

– А это Вадим.

Стажёр-практикант (хотя, наверно, всё же стажёр) складывает руки на груди и склоняет голову. Мы с директором переглядываемся и киваем. Имя «Вадим» не вызывает у меня никаких ассоциаций, ну и ладно. Зато теперь, наверно, будет вызывать.

Полицейский извлекает из кейса какой-то бланк, долго шарит в поисках ручки, и, с трудом одержав над коварной победу (ох, как я его понимаю, сама в своей торбе ничего не найду), приступает к беседе. На допрос это не похоже, скорее, что-то полуофициальное, потому что на бланке, я вижу, написано «Объяснение».

Я представляюсь, кратко описываю свою биографию (родилась тогда-то, тогда-то села в тюрьму, тогда-то освободилась, работала там-то и там-то, и вот полгода назад устроилась в эту школу).

– По какой статье судимы? – уточняет следак.

Пожимаю плечами:

– Простите, не помню, какая это статья, но сидела за кражу. И это было очень давно, – помявшись для приличия, называю годы отсидки.

Следак кивает и делает запись в листе.

– А что вы украли? – интересуется стажёр, за что получает два возмущённых взгляда от нас с мопсиком и один, заинтересованный, от директора.

Ещё бы. Я никогда не посвящала его в такие тонкости. Да и вообще – ни в какие. Не сказать, что я что-то скрываю, просто не очень люблю обсуждать своё криминальное прошлое.

– Не хотите – не говорите, – торопливо добавляет следак.

Задумчиво касаюсь левого уха. Свой срок я уже отсидела, новый мне не добавят, а так менты могут подумать что-то не то. Почему бы и не сказать?

Провожу языком по губам.

– Скелет.

3

М-да. Подумать только, всего одно слово – скелет – а какой эффект! Доблестные стражи правопорядка, а также примкнувшие к ним личности округлили глаза и удивлённо разглядывают меня, и только неожиданно напавший на директора нервный кашель мешает этой сцене превратиться в немую как в «Ревизоре».

Кстати, директор почему-то смотрит не на меня, а куда-то в сторону, и взгляд у него тревожный и подозрительный. Припоминаю, что в той стороне у нас расположен кабинет биологии, где тоже хранится скелет на подставочке. Директор, наверно, боится, что я могу его умыкнуть. Вот ведь зараза!

– Марина Васильевна, – это уже Фёдор Иванович. – Вы… кхм…

Опять этот кашель! Похоже, в наш город наконец-то пришла осенняя эпидемия. Вернусь домой – наверну чеснока с «бомжатиной» (другой еды в доме нет).

– А можно спросить, – влезает любопытный стажёр, – зачем вам понадобился скелет?

Складываю руки на груди. Не хочу отвечать. Менты и так могут запросить моё личное дело, а директор, в свою очередь, в состоянии обойтись без этой ценной информации. Мне в этой школе ещё работать, и не хочется прослыть идиоткой – а ведь история и вправду слегка идиотская.

Значит, так. Давным-давно, ещё при Союзе, я мирно трудилась в одном НИИ над Очень Секретным Проектом. Одним из обитателей нашей уютной лаборатории был полноразмерный макет скелета, подаренный нам на каком-то протокольном мероприятии. Скелет состоял на балансе НИИ и имел инвентарный номер, а мой тогдашний начальник питал к нему совершенно непостижимую симпатию и ласково называл Гамлетом. И вот однажды скелет потерялся, а череп нашли в моих личных вещах. Потом уже следствие, суд, поганая статья про хищение государственного имущества, вину по которой я не признала, и реальный срок в тюрьме: частично из-за отказа «сотрудничать» (а много я насотрудничаю, если мне ничего не известно), частично из-за закрытого статуса нашего НИИ. Неслабый причём такой срок.

– Ну так зачем?.. – торопит Вадим.

– Да! – вякает наш не менее любопытный директор, и я решаю пойти в отказ.

Но тут на помощь приходит Фёдор Иванович:

– Вы не обязаны отвечать про скелет, – сухо произносит следак в сторону своего стажёра. – У нас объяснение по другим фактам.

– Спасибо, – бормочу я. – Ну что, мы приступим?..

Следак вооружается ручкой; директор нервно теребит свой пиджак и поочерёдно моргает обоими глазами. Похоже, что он пытается подать мне какой-то сигнал, вот только менты просекают это на раз, а ваша покорная слуга – с некоторым опозданием. В итоге Фёдор Иванович бормочет что-то про тайны следствия и настоятельно просит директора выйти. Тот ощутимо бледнеет и медленно, по стеночке, выползает в коридор.

В процессе сердобольный стажёр Вадим предлагает ему валидольчик, но мой непосредственный начальник благородно отказывается. Что, в принципе, понятно – Донцова пишет, что все эти успокоительные здорово замедляют скорость реакции.

Следак переглядывается со стажёром (точнее, сурово сверкает глазами, чтобы тот не отвлекался), кладёт ручку на стол и вновь фокусирует взгляд на мне:

– Для начала, Марина Васильевна, опишите педагогический коллектив.

Ну что ж, по крайней мере, они отошли от темы скелета. И это не может не радовать!

Я начинаю выкладывать сплетни о том, что трудовик мутит с химичкой, физрук ненавидит детей, физик загадочно связан с учительницей литературы, а муж нашей биологички работает в каком-то медицинском вузе, и та то и дело приносит на работу списанные макеты венерических заболеваний со всеми соответствующими частями тела и ужасающими подробностями. И как-то весь этот кошмар разглядели две пятиклассницы… ох, шуму-то было…

Заботливо просвещаю ментов о том, что все парты исписаны сверху и залеплены жвачками снизу; и что учительница русского языка временам читает надписи на столах и иногда даже что-то дописывает (пространно и нецензурно), но детишки об этом пока не догадываются, потому что в тетрадях она пишет правой рукой, а на партах левой.

Рассказываю, что учительница по рисованию в контрах с учительницей по черчению, и если ты вдруг получишь пятёрку по одному предмету, вторая училка посмотрит журнал и влепит двойку из вредности. Поэтому хитрые детки безбожно хватают «лебедей» по ИЗО и тут же получают «заслуженные» оценки по черчению, хотя и то и другое они знают примерно на одном уровне – нулевом.

Сообщаю о том, что отличникам постоянно завышают оценки, потому что они – надежда и гордость. И если десятый класс ещё ничего, но одиннадцатый совсем обнаглел – детишки изволят ходить почти исключительно на предметы с ЕГЭ, а если случайно придут на другие, то всё равно ничего не делают…

Следак прерывает мой бурный рассказ (я с возмущением замечаю, что на листе «объяснения» до сих пор пусто) и приступает к конкретным вопросам.

Девятые классы.

Их всего два, «а» и «б», но в каждом человек тридцать. Куратор у них один на двоих – суровая, мрачная «англичанка». Она обожает классическую литературу и гордо носит на обесцвеченной голове жутковатого вида начёс; не слишком-то любит нашего физика, но дружит с биологичкой. Детишки её боятся. Две трети девятиклассников курят, отдельные личности балуются пивом. Примерно с месяц назад один ученик (нет-нет, не убитый) изволил прийти в состоянии алкогольного опьянения. Сначала его стошнило в туалете, потом сия безответственная личность зачем-то решила пойти на урок и ухитрилась столкнуться с директором. Шуму-то было…