Мария Самтенко – Сыщик из Мурома. Дело об Идолище (страница 1)

Мария Самтенко

Сыщик из Мурома. Дело об Идолище

1. Одна нога здесь — другая там

— Одна нога здесь — другая там, — почесал в затылке староста Добромил. — А голова и рука и вовсе у Перунова идола. А может, так оно и должно? Триглава же жрец.

Василиса, к которой обращался Добромил, взглянула на разложенное перед идолами мертвое тело жреца Златослава и смущенно потеребила косу:

— Триглаву служат живые, а мертвые в сырой землице лежат, — осторожно заметила девушка. — Думаю, это убийство.

— Цыц, ведьма! — рявкнул Добромил. — Без тебя разберемся!

Василиса опустила глаза, смолчала. В ее планы не входил скандал с деревенским старостой.

Видит Перун, ее планы на день были совсем не такими!

Еще утром все было в порядке. Василиса проснулась, прибралась в землянке, приготовила завтрак жрецу Златославу и получила первое поручение — дойти до ближайшей деревни, найти там старосту Добромила и привести сюда, в капище. Дело, сказал жрец, было срочным и важным, но подробностей он ей не сообщил.

Василиса не привыкла с ним спорить. Она отправилась в путь, нашла старосту в деревенском кабаке, привела сюда. Так мало того, что Добромил шикал всю дорогу, что Василиса и дура, и ведьма, и перестарок, в двадцать лет в девках ходит, так пока они шли, какие-то душегубцы жреца убили и фигурно перед идолами разложили!

Кто это сделал, она не знала. Врагов у жреца не было. Да, некоторые его недолюбливали, но не настолько, чтобы рубить на куски и разбрасывать вокруг идолов! Она смотрела на тело и не могла отвести глаз.

Пока Василиса раздумывала, староста прошелся по всему капищу, заглянул ко всем деревянным идолам, а было их пять: Перуна идол, Триглава идол, Велеса идол, Сварога идол и Даждьбога идол.

Осмотрев все, Добромил вернулся к Василисе и сунул ей под нос кусок тонко выделанной бересты:

— Что здесь написано, ведьма?

Девушка повертела бересту в руках, припомнила: видела ее вчера у жреца. Он что-то писал, но ей, Василисе, не показывал — сказал, не ее ума дело.

«Тебе бы капище прибирать да второго ученика, Петрушу, из города дождаться, а не в дела чужие бабским носом влезать!».

— Читай-читай, — поторопил ее Добромил. — За пазухой у жреца нашел.

Хоть и была Василиса обучена грамоте, почерк жреца она разобрала с трудом:

— «Идолище Поганое», — прочитала девица. — Не ведомо мне, что это, Добромилушка. Жрец наш со мной об этом не разговаривал. С тобой, верно, хотел, да не успел — сгубили его!..

Василиса не выдержала, шмыгнула носом. Жреца она не любила, но все-таки прожила у него три года — с тех самых пор, как жених на заставе погиб, а родителей Василисы и сестер-братьев маленьких половцы при набеге убили.

Староста хмыкнул, забрал бересту и сказал спокойно, почти ласково:

— И мне не ведомо, что тут за Идолище поганое. И душегубцев таких я, староста, ловить не обучен. В город нам надо, в Муром, или лучше сам в стольный Киев-град. И ты, Василиска, со мной поедешь, здесь не останешься. Свидетелем будешь! Но перед этим заедем к другу моему в Карачарово. Сынок у него, Илья, тридцать лет и три года на печке лежит, ноги не держат. Но какая у него голова! Золотая! Вся деревня к нему за советами ходит. Авось и тут разберется!

2. Илья из Мурома

Про Илью Муромца Василиса слышала. Жрец все вздыхал, какая из него вышла бы отличная жертва Перуну!

Родители Ильи были зажиточными. Других деток у них не получилось, вот они и растили неходячего калеку: сначала все лекарей нанимали, а когда стало ясно, что ходить он не будет, выучили его грамоте. Мальчик оказался смышленым, ему стали покупать книги, зазывать к нему всех калик перехожих, жрецов приглашать! В один день к ним и зашел жрец Перуна Златослав — посмотрел на лежащего на печи мальчишку и сказал, что он будет прекрасной жертвой на ближайшем празднике! А матери его Перун пошлет другого сына, здорового.

Родителям мальчика этот план не понравился, и радовать Перуна они не захотели. И более того! Решив, что Златослав может выкрасть ребенка, они пригласили к сыну православного священника и покрестили.

Жрец воспринял это как личное оскорбление, но ничего сделать уже было нельзя. Перун за такую жертву мог убить стрелой с неба, и Златослав не хотел рисковать. Мстить старосте богатого села он опасался, но затаил обиду на долгие тридцать лет.

Времена с тех пор изменились, и человеческие жертвы идолам никто больше не приносил. Но про Илью Муромца и его родителей Златослав с тех пор рассказывал исключительно гадости, вот Василиса и не ожидала от него ничего хорошего.

И что же? Когда они с Добромилом добрались до дома старосты в Карачарове, их встретил не уродливый горбатый калека, а серьезный, спокойный молодой витязь. Василиса с удивлением разглядывала широкие плечи, длинные, прижатые к голове повязкой русые волосы, умные серые глаза на дружелюбно улыбающемся лице.

Вот только он не встал со скамьи, чтобы поприветствовать старшего, Добромила, поясным поклоном. Только отложил в сторону ножичек, которым вырезал ложку из деревянной чурки, и поправил вязаное одеяло, укрывающее колени.

— Я думала, ты, Илья, целый день на печи лежишь, — с недоумением сказала Василиса. — Так говорят.

— Врут, — голос у Ильи оказался низким и глубоким. — Пока залезешь на печь, пока слезешь с печи… здесь я, на лавке, и ем, и сплю, и баклуши бью. Садитесь, гости дорогие, и рассказывайте, какая беда приключилась. Матушка!

Из-за отгороженной тканью половины дома появилась строгая пожилая женщина в дорогом платье, явно с ярмарки. Покачав головой, она вынесла гостям кувшин с молоком и краюху хлеба.

Добромил с Василисой пододвинули стол, налили в миски молока и, отщипнув хлеба, устроились на соседней лавке. Староста принялся рассказывать: так и так, убили неизвестные жреца Перунова Златослава, расчленили и перед идолами разбросали — в жертву, стало быть, принесли.

Илья Муромец слушал внимательно, ни единого вопроса не задал — ждал, когда староста закончит. И только потом подпер подборок рукой, доброжелательно прищурил серые глаза и спросил:

— Жреца разрубили живым или мертвым? Какие-то другие травмы на теле были? Огонь перед идолами разводили? Посторонних на капище видели? Кто-нибудь мог знать, что жрец послал за старостой? А стрельцов вы позвали?

Добромил крякнул и смущенно погладил бороду, вытряхнул хлебные крошки.

— Ох-ох-ох, Илюшенька, не подумали мы! Стрельцов позвали, а до остального не догадались! Что делать-то будем?

3. Помощник надобен

— Стрельцы свое дело знают, но разбираться с убийством не станут, — серьезно сказал Илья. — У меня у самого ноги не ходят, помощник надобен!

Староста Добромил задумался: поднял руку, поскреб в затылке.

— Ноги, значит, тебе, Илюша, нужны. Что ж, будут ноги тебе, сильные, крепкие, здоровые.

Василиса не ожидала от таких рассуждений ничего хорошего — и точно! Добромил посмотрел на нее лисьим взглядом и молвил:

— У тебя, Василиса, все равно ни кола, ни двора, ни дела какого. Будешь Илюше помощницей!

Не ожидала такого девица, но не в характере ее было ругаться со старшими. Василиса только юбку на коленях разгладила и сказала:

— Да как же дела-то нет, когда капище без жреца осталось?

Добромил хмыкнул, смолчал, но вмешался Илья:

— Девиц в жрецы Перуновы не берут, — молвил он, твердо глядя на Василису. — Только в служки, и то если есть способности ведовские. Так ты, милая, ведьма?

Василиса кивнула, смутилась под его внимательным взглядом. Вспомнила — христиане, они ведь не любят ведьм. Говаривают, что, если ведьма зайдет в церковь православную, так оттуда живой не выйдет.

Но Илья вроде в церковь ее не тащил, спокойно смотрел, не зло. Василиса страха не чувствовала.

— Так я помощницей быть не отказываюсь, — сказала она, опустив глаза. — Только живу далече. Избушка у нас возле капища Перунова. Втроем жили: я, жрец Златослав и Петруша, служка наш. В городе он сейчас.

— Ничего-ничего, — протянул Добромил. — Вот как ты быстро сюда шла, я за тобой едва-едва поспевал. Утром — сюда, вечером — домой. И не спорь, Василиска, убийство — дело серьезное. К тому же ты — ведьма, и то всем в округе известно. При деле бы тебе быть! Спокойнее оно будет.

— Никак ведьм не боятся? — вскинула голову Василиса.

Староста усмехнулся в бороду, но промолчал. Зато Илья Муромец кружку с молоком отставил и сказал тихо, вполголоса:

— Боятся, Василисушка, еще как боятся. Но только когда ведьма — карга старая. Девок же молодых опасаются, замуж не зовут, вслед плюют — да и не более. Что, если слухи пойдут, будто ты Златослава сама извела, чтобы полюбовника молодого в жрецы посадить? Что делать-то будешь? А то я не знаю — на вилы тебя поднимут, и не сделаешь ничего. Читал я про ведьм — есть у вас сила колдовская, неведомая, но толпу остановить-то ее не хватит. Что молчишь, Василиса, или не прав я?

Девушка неохотно кивнула: все правильно он сказал. Ведьм деревенские хоть и боятся, но было, что и сжигали, и на вилы поднимали. Силы-то ведовские — мирные. Извести человека изрядно способов имеется, но это одного или двух. А куда против разъяренной толпы?

Вот и не стала Василиса спорить с Ильей, сказала только:

— Везде ты прав, но насчет Петрушки не прав. Не полюбовник он мне, а словно брат названый. Я, может, Бориса люблю, которого печенеги три года назад убили. Что делать-то нужно?