Мария Самтенко – Конец партии (страница 45)

О том, что нацистам прекрасно известно, что я из будущего, и отрицать это бесполезно. Именно поэтому я и залезла посреди Мюнхенской конференции — точно знала, где и когда будет Гитлер. Об это рассказал предатель Рейха трусливый Ханс Остер. Еще не понимая, что я из будущего, он прекрасно осознавал, что я опасна как свидетель, и меня нужно устранить. Именно поэтому он и отправил агентов абвера охотиться за мной.

Про то, что появилась из ниоткуда и сама рассказала, что и когда он сделает, поведал и схваченный террорист-одиночка Иоганн Эльзер.

После взрыва в пивном зале Бюргербройкеллер мне удалось ускользнуть и от полицаев, и от абвера. И тем, и другим спутало карты, что стараниями Степанова агент абвера, который охотился за мной, «признался» в покушении на Гитлера. Остер был вынужден затаиться. Пока два ведомства подозревали друг друга в двойной игре, мы со светлостью уехали в Глайвиц. После этого Степанов вернулся в Россию, а мои следы всплыли в Румынии — информация пришла по линии сотрудничавшего с нацистами Кароля. Его целью было задержать в Румынии Илеану и влиять с ее помощью на решения Алексея Второго. Но мы с императрицей удрали, едва не оказавшись при этом в лапах французской разведки — вот тут уже постарался фон Хохберг.

Потом я исчезла, ненадолго мелькнула в Лондоне, вернулась в Российскую Империю, где и затерялась. А русские, уступавшие немцам в технике, вдруг стали вырываться вперед.

Гитлер не рассказывает, но и так очевидно, что потом я испортила покушение на царя. Последним шансом нацистов было физическое устранение Алексея Второго. Гибель русского императора, желательно вместе с новорожденным наследником, должна была вывести Российскую Империю из войны. Абвер работал тут в связке с народовольцами, местной оппозицией, и все должно пройти идеально, но я опять влезла куда не следует и помешала. А совсем недавно в руки сотрудникам абвера попал любопытный документ — список покушений на фюрера. Там были и те, которые должны случиться в будущем.

То, что все эти совпадения не случайны, не понял бы только идиот.

И это прекрасно. Потому, что…

— Фюреру нужно оружие будущего, — заканчивает переводчик. — И вы его нам дадите.

Оружие! Вундерваффе! В нашем мире Гитлер, помнится, все мечтал изобрести что-то подобное. А здесь такой подарочек, человек из будущего!

Одна радость, что я не инженер и не физик. И даже то, что я знаю, так быстро не изготовить и не внедрить. Гитлер может вытряхнуть всю информацию из моей головы, но он все равно не успеет изготовить его до капитуляции!

— Никакого супероружия у меня нет, — серьезно отвечаю я, решив не препираться по поводу «будущего». — Появись у меня такое, я отдала бы его Алексею Второму, а не вам.

Взгляд Гитлера тяжелеет, и меня почти физически прижимает к дивану, утягивает в горящее озеро чужих глаз. Кажется, что фюрер ничего не говорит, но переводчик зачем-то замечает:

— Вы лжете.

Нет, я не лгу. Я собираю все силы, чтобы опустить веки, отгораживаясь от чужого взгляда.

— Даже если не вру, вам это не поможет. Войну выигрывает не техника, ее выигрывают солдаты. Русские солдаты, которые отдают жизнь за Родину, а не прячутся по кустам от самолетов и танков. Третий Рейх проиграл в нашем мире, и в этом мире он тоже проиграет. Делайте все, что хотите, но я не буду с вами сотрудничать. Можете пристрелить меня прямо тут, бросить в концлагерь или отдать на опыты. На здоровье.

И добавляю еще пару слов — на случай, если без мата ему непонятно. Бесполезно, переводчик это все равно опускает.

Я не вижу, как Гитлер делает шаг вперед. Он просто почему-то оказывается рядом.

— Открой глаза! — звучит на немецком.

В этот раз перевод не нужен.

Мои веки взлетают вверх, острый взгляд фюрера впивается в мозг, лишает сопротивления, лишает последних сил. Голова взрывается болью.

Я больше не в бункере, я тону в озере, залитом бензином, и Гитлер стоит на берегу, усмехаясь.

Нет! Нужно бороться! Сопротивляться!

Отчаянно вскидываю голову, стараясь удержать ее над горящей водой. Тело охватывает жар, крик рвется с губ.

Нет! Я не сдамся!

Надо бороться! Он не всесилен! Если бы Гитлер мог просто открыть мне голову и взять всю информацию силой, ему бы не требовалось запугивать меня, не требовалась бы недельная подготовка!

Но озеро горит, и я тону, и огонь уже жжет мои волосы, и нечем дышать, а дар воды не поможет, потому что это не та вода.

Как больно! Никогда в жизни не чувствовала такой боли!

Гитлер смеется на берегу. Он ждет, когда я утону, когда горящее озеро убьет мою волю. Тогда огонь потухнет, волны выбросят тело на берег, а фюрер заберет все, что…

Выстрел!

Горящее озеро комкается мятой бумагой, меня выбрасывает в реальность.

Распахиваю глаза: Гитлер скрючился на полу с дырой в виске, его охранник нелепо тянется рукой к бедру, к пустой кобуре. Секунда, и он тоже поймет, что случилось.

— Эй, ты! — с трудом выговариваю. — Что здесь…

Охранник отвлекается на меня — и этой секунды достаточно, чтобы переводчик выстрелил и в него.

Тело вздрагивает и валится поверх мертвого Гитлера.

Кровь медленно пропитывает ковер.

А я… я вдруг понимаю, что произошло.

Адольф Гитлер — сильнейший ментальный маг. Против него невозможно обратить магию или оружие.

Но ведь у каждого дара есть предел, да?

Григорий Распутин, например, не мог воздействовать на несколько человек сразу. А вот дар Гитлера сбоил, когда дело касалось евреев и цыган. А еще, как выяснилось, его воздействие ослабевало, когда фюрер концентрировался на одном человеке. Пытаясь сломать кого-то, он сам становился уязвимым.

И сегодня этим смогли воспользоваться наши.

— Предел дара, да? — шепчу я, а может, и не шепчу, не уверена, что могу говорить. — Это же все для этого, правда?

Может, не все, но последний этап этой партии точно был игрой нашей разведки. Они не могли упустить отличный шанс отправить в Фюрербункер человека, не входящего в ближайшее окружение Гитлера. Даже двух: меня и переводчика. Сам по себе он точно бы не прошел. А так смог дождаться, когда фюрер сконцентрируется на мне, забрал оружие у охранника и пристрелил обоих. Правда, я не совсем поняла, зачем меня решили предупредить. Знали, что это даст силы бороться?

Ладно, вот это точно можно выяснить позже. Сейчас главное узнать, как сбежать из проклятого бункера и не собирается ли наш разведчик зачистить меня как свидетеля. И сползти наконец с дивана! А то мне сейчас паршивее, чем после вчерашнего допроса.

Пока я пытаюсь подняться, переводчик стирает с пистолета отпечатки пальцев и протягивает мне руку:

— Ольга, постарайтесь встать. Не бойтесь! Сейчас мы с вами покинем бункер, и я доставлю вас в безопасное место. Оттуда вас переправят домой.

Кое-как поднимаюсь с дивана, хватаюсь за голову — ощущения такие, словно я пила три дня — на секунду закрываю глаза, и меня тут же подхватывают под локоть. Осторожно, но цепко.

— Ольга, нам нужно уходить. Сейчас здесь будет людно.

Да, точно. Сейчас сюда сбегутся нацисты, Ева Браун, овчарка. Хотя, может, и не сбегутся. Читала я, какая была атмосфера в Фюрербункере в последние дни войны. Если Гитлер уже написал завещание, они все только этого и ждут.

— Предлагаю потратить минуту и обставить все так, словно они с любимым охранником покончили жизнь самоубийством!

Эпилог

Удивительно, но мы с «переводчиком» выбираемся из Фюрербункера без происшествий. Стычка с личным адъютантом Гитлера, который, оказывается, караулил у двери, не в счет — только он открывает дверь, как я от стресса превращаю его в мумию. Нам удается запихнуть тело в шкаф, так что общему плану «изобразить суицид» это не мешает.

Больше никто к Гитлеру не собирается, поэтому мы покидаем бункер через выход со стороны сада Рейхсканцелярии. О часовом уже позаботились, и мы выбираемся к своим.

Бои за Берлин еще не закончились, и несколько дней я провожу в ставке генерала Чуйкова. Отдыхаю, общаюсь с военными и с немногочисленными гражданскими, и, конечно, прохожу все положенные проверки на лояльность: рассказываю все, кроме того, что я не из этого мира, и отвечаю на положенные вопросы. Много времени это не занимает, обращаются со мной уважительно, и я не вижу смысла выделываться. Надо так надо.

Когда товарищи убеждаются, что меня не перевербовали, я прошу передать весточку Степанову — и тут выясняется, что ему уже все известно.

Вернувшийся из Берлина «переводчик» передает, что ему поручили ввести меня в курс дела, и рассказывает, как все было.

Меня искали с самого начала, но это было непросто. Когда полиции удалось расколоть фрицев, участвовавших в похищении, след Георгия Николаевича уже затерялся. То, что меня хотели взять живой, внушало надежду, но не слишком-то облегчало поиски. Наши предполагали, что меня запихнули в концлагерь, но не знали, в какой именно. Степанов подозревал Освенцим и требовал, чтобы проверили спешно сворачивающего исследования «доброго доктора» Менгеле, еще кто-то склонялся к Флоссенбюргу, но изучить все сразу, не ставя под удар агентурную сеть, не представлялось возможным. Но тут пришли новости по линии наших резидентов в гестапо — нескольких высокопоставленных нацистов, схваченных за участие в заговоре против Гитлера, отправляли смотреть на какую-то пленную русскую женщину. Это стало зацепкой. Но не успели разведчики передать в Москву, что меня держат в тюрьме Плетцензее, как выяснилось, что фюрер потребовал меня к себе.