Мария Самтенко – Конец партии (страница 44)

Тогда, в Мюнхене, у меня не вышло убить его, а что будет в этот раз?

В этот раз терять уже нечего. И некуда бежать.

Мысль о том, что наши могли расколоть пленных немцев из группы, попавшейся у меня в квартире, и теперь идут по следу, греет тихой надеждой. Но я не позволяю себе думать об этом всерьез. Советские солдаты гибли в плену, не дождавшись помощи, и, кто знает, может, такая судьба ждет и меня?

Не буду отрицать — мне страшно. Но это война, и легкую прогулку по Нацистской Германии никто мне не обещал. И понадобиться умереть — я умру.

Жаль только, что мне никак не увидеть светлость. Не попрощаться, не сказать ему слов любви. Не попросить жить дальше и заботиться о нашем ребенке. Хотя это, наверное, глупо — он ведь и так это сделает, правда?

И все же ночами я царапаю стену, надеясь оставить для светлости хоть пару слов. Возможно, когда-нибудь он сможет их прочитать.

Засыпая, я представляю его лицо, спокойное, без улыбки, заглядываю в прозрачные глаза и шепчу:

— Простите меня, Михаил Александрович. Я не хотела, чтобы вам снова стало так больно.

Простите меня.

Глава 36.1

Обстановка в нацистском концлагере не слишком способствует душевному равновесию. Но мне с этим, наверно, легче, чем остальным — спасибо Георгию Николаевичу, нашему любителю торговать информацией. Если бы он не сказал, что я нужна фюреру, причем нужна живой, сползти в отчаянье от бесконечных допросов, побоев, холода, голода было бы проще. Однообразие, беспросветность и непонимание того, что будет дальше, только усугубляют ситуацию.

На седьмой день ко всему предыдущему добавляются проблемы со сном. Сначала в камеру вкручивают очень яркую лампочку, потом у охранников появляется омерзительная привычка заходить ко мне каждый час и будить. Становится ясно, что все эти нацистские развлечения — ни что иное, как предварительная психологическая обработка, чтобы отбить желание сопротивляться и облегчить задачу ментальному магу, который будет меня допрашивать. А в том, что это дело откладывается, нет ничего удивительного — у этого самого ментального мага, наверно, и без меня хватает хлопот, он все же управляет Германией!

На девятый день выясняется, что дело не только в занятости фюрера. Ко мне в допросную начинают приводить посторонних людей, и я понимаю, что это опознание.

Первым приводят Иоганна Эльзера — избитого, измученного. Все же поймали! Бедолаге показывают меня, требуют подтвердить мою личность, задают несколько уточняющих вопросов и уводят.

Потом появляются и наши бестолковые товарищи антифашисты, те самые, с которыми я договаривалась насчет убийства Гитлера в самый первый раз. Надо сказать, выглядят они еще и похуже, чем Эльзер.

По внешнему виду и по обрывкам разговоров на немецком — который, по их мнению, я все еще знаю на уровне «читаю со словарем» — я понимаю, что самый побитый, Ханс Остер, содержится тут еще и по обвинению в убийстве адмирала Канариса. Именно он решил использовать меня, чтобы избавиться от «дорогого начальства» под предлогом убийства Гитлера — после того, как понял, что после Мюнхенского сговора фюрер приобретет небывалую популярность, и переворот никто не поддержит. И теперь он тоже попался! Как? Под конец войны все-таки примкнул к новому заговору и поучаствовал в провальной операции «Валькирия».

Кстати, это был самый массовый демарш немецкого генералитета, в нем участвовало почти шестьсот человек. Гитлер, которого должны были подорвать на важном совещании, выжил и даже почти не пострадал, заговорщики растерялись, запаниковали и оказались в лапах верных фюреру солдат. А дальше… то ли они не успели уничтожить документацию, то ли кто-то из задержанных не выдержал пыток и начал сдавать товарищей, но в список попали люди, которых нацисты считали вне подозрений!

Ну что сказать, Остера даже немного жалко. Да, он клянется, что предан Рейху и убил своего начальника, Канариса, не из соображений карьеризма, а исключительно потому, что хотел спасти таким образом Гитлера, но в эти байки никто не верит.

Лучше, что я могу сделать — это притвориться, что мы не знакомы. Поэтому продолжаю сидеть молча и старательно изображать упрямую дурочку, почти не понимающую немецкий. Остера в это время засыпают вопросами… а он, скотина такая, рассказывает, что я была едва ли не идеологом заговора на пару с адмиралом Канарисом! Мне чудом удается удержать лицо и проигнорировать этот демарш!

Когда Остера уводят, на меня снова набрасываются с дурацкими вопросами. Новый, незнакомый переводчик пересказывает мне монолог схваченного антифашиста и требует сотрудничать, чтобы облегчить собственную участь — но я снова молчу и снова получаю, да так, что прихожу в себя уже в камере.

В тот день меня больше не трогают, даже спать не мешают, и наконец-то получается отдохнуть.

А на следующий день за мной приходят из Фюрербункера.

Глава 36.2

Начинается все стандартно: два нациста в незнакомой форме поднимают меня пинками и выводят из камеры. Один из них, как положено, маг воды, второй обычный вооруженный солдат — стандартный расчет на мага. Дураков в Рейхе нет. Вернее, есть, но не так много, чтобы рассчитывать, что они продолбают такой важный момент.

На середине коридора я вдруг понимаю, что меня ведут не в комнату для допросов, а в душевую. Кусок мыла, тряпка, символизирующая полотенце, стопка чистой одежды — невиданный для нацистов сервис! По отношению к пленным, я имею в виду.

А когда выясняется, что меня засовывают не в общую душевую на сорок человек, а в маленькую закрывающуюся кабинку, я наконец понимаю, что не все так просто. И надпись на русском «не бойтесь», проявляющуюся на запотевшей стене, воспринимаю уже как данность. Свои! На душе становится легче.

Спешно домываюсь, вытираюсь и натягиваю предложенную одежду. Выглядит она как лагерная форма на два размера больше моего, но зато чистая и не рваная.

Сопровождающие выводят меня из барака, сажают в автомобиль, завязывают глаза. Машину трясет в дороге, я слушаю далекие взрывы и шум самолетов со смешанным чувством: с одной стороны, я рада, что за дни моего плена война добралась до Берлина, а, с другой, не хотелось бы под это дело попасть.

К счастью, добираемся мы спокойно. Конвоиры вытаскивают меня из машины, волокут, подбадривая тычками и пинкам, когда я сбиваюсь с шага, спотыкаюсь о чьи-то ноги и так далее. Вот интересно, для чего было завязывать мне глаза? Даже если предположить, что я не знаю, что фюрербункер расположен возле здания рейхсканцелярии, они что, рассчитывают, что я выйду оттуда живой? Или дурацкий моцион с завязанными глазами — это часть психологической обработки?

Повязку снимают, когда мы оказываемся в самом бункере, на ступеньках. Тут же выясняется, что к нам присоединились еще двое, один из которых явно не на рядовой должности. Строгая нацистская форма, свастики, узкое чисто выбритое лицо — кто-то или из абвера, или из верхушки Третьего Рейха. Еще чего не хватало!

Спускаемся по лестнице, проходим часовых, оказываемся в роскошном коридоре. Высокие потолки, ковры на полу, и все, конечно, утыкано свастиками — ужасно хочется сказать фрицам, что надо быть скромнее. Но некому, не с часовыми же разговаривать. И не с конвоем.

По бункеру мы идем недолго, почти сразу сворачиваем к винтовой лестнице — личные помещения фюрера расположены на нижнем ярусе. Навстречу попадается молодая печальная женщина с собакой на поводке.

Ева Браун! Овчарка Блонди! Даже не думала их увидеть!

А еще я не думала, что нижний ярус фюрербункера будет похож на картинную галерею! Серьезно! На стенах полотна в старинных рамах, и даже возле двери в кабинет Гитлера висит портрет какого-то сурового канцлера! Жаль, рассмотреть не удается — нас зовут в кабинет.

Переступаю порог, тянусь к дару воды… и застываю, поймав пристальный взгляд Адольфа Гитлера.

Спешно опускаю веки, пытаясь отгородиться от фюрера, но понимаю — это уже бесполезно. Гитлер ждал меня.

Почему я вообще решила, что смогу что-то предпринять?

Тогда, в нашу самую первую встречу, между нами было оконное стекло, а сам фюрер не ждал нападения и ненадолго растерялся. Теперь он готов, а я — нет. Дар не откликается, тело не слушается, и я застываю столбом.

Фюрер подходит, придирчиво осматривает меня, вскидывает голову, по-немецки спрашивает зашедшего вместе со мной нациста:

— Она? Вы уверены?

Получив утвердительный ответ, он отпускает людей, оставляя только переводчика и охранника. Оба подхватывают меня под локти, тащат к дивану, сажают как куклу.

Гитлер идет за нами, смотрит, наклонив голову. Я замечаю, что он выглядит хуже, чем при нашей первой встрече: нездоровый цвет лица, мешки под глазами, нервные, дерганые движения.

— Не будем терять время, — говорю я, вдруг понимая, что могу открыть рот. — Идите-ка вы, господин Гитлер, на…

Меня даже не бьют, нет. Время побоев прошло. Фюрер просто не дает продолжить, заставляет заткнуться одним взглядом.

Его глаза — как озера, залитые горящим бензином.

Я знаю, что могу опустить веки, но толку от этого не будет.

Переводчик повторяет мою фразу для фюрера. Зачем, спрашивается? Куда его послали, понятно из контекста.

— Фрау…

Взгляд Гитлера лишает сил, подавляет волю. Голос звучит резко, с высокими, истеричными нотками. Из всей тирады я понимаю, может быть, треть, но фюрер, к счастью, запасся переводчиком, так что мне любезно разъясняют ситуацию.