Мария Самтенко – Конец партии (страница 3)

Когда Степанов ложится в постель и берет с тумбочки недочитанную книгу, я устраиваюсь головой у него на плече и расспрашиваю про поездку. Светлость совсем не против обсудить похороны и пожаловаться на родню. Он рассеянно перебирает мои волосы и пересказывает все, что не попало в отчет: в основном это касается личных претензий Есении насчет родного сына, Василия. И то, что Степанов примчался из Петербурга, чтобы сидеть у смертного одра Николая Михайловича, а потом достойно проводить его в последний путь, ничуть не облегчает.

— Видите ли, Оленька, предполагается, что я не делаю ничего особенного, — шипит светлость. — Это мой долг, понимаете? А долг, он вроде бы не предполагает ни благодарности, ни нормального человеческого отношения. Я должен — и все. А, и еще виноват во всем. Я — и еще немного вы, Оленька. Но больше я, потому что вот так своеобразно женат.

Я успокаиваю его, как могу. Хотя и сказать-то нечего — кроме банального вывода, что раньше приемный сын просто был безразличен, и то, что теперь он стал во всем виноват — определенно, шаг вперед. К счастью, возвращение в Петербург Есении в ближайшие лет пятнадцать не светит, а претензии из другого государства мы уж как-нибудь потерпим.

Обсудив сначала похороны, а потом и всю родню — и приехавшую, и проигнорировавшую это мероприятие — мы ложимся спать.

Утром Степанову нужно ехать на оглашение завещания, и я напрашиваюсь с ним. Но это планы меняются с утренней почтой: когда выясняется, что в Фюрербау был злодейски убит… не Гитлер, а адмирал Канарис!

Глава 2.2

Адмирал Вильгельм Франц Канарис был главой абвера — германской военной разведки. Об этом пишут все газеты, которые мы со Степановым успели купить, возвращаясь с церемонии оглашения завещания Николая Михайловича.

Тело адмирала Канариса обнаружили в Фюрербау вскоре после подписания Мюнхенского соглашения — так скромно называют тут Мюнхенский сговор. Газеты осторожно сообщают о некоем происшествии, из-за которого делегации иностранных государств пришлось эвакуировать. Вроде бы в одном из помещений произошло задымление. Подписанию соглашения это не помешало — как вышли, так и зашли — но после всей суматохи вполне себе живой адмирал Канарис был обнаружен мертвым с пулей в затылке.

Все ясно. Пока я развлекала фюрера и делегатов дымовой шашкой, какая-то сволочь застрелила Канариса. Подозреваю, что это сделал кто-то из товарищей антифашистов — остальные не могли знать о случившейся оказии.

Вот и кому он мог помешать?

Я вспоминаю, что в нашем мире адмирала Канариса казнили свои же — уже под конец войны, буквально за пару месяцев до того, как войска Красной Армии вошли в Берлин. «Маленький адмирал», так его звали, интриговал, сотрудничая с иностранной разведкой, проваливал секретные операции — поди разбери, случайно или намеренно — и даже участвовал в заговорах против Гитлера!

А вот в тысяча девятьсот тридцать девятом году Канарис еще был любимчиком. По крайней мере, у самого фюрера.

Ну как, «любимчиком» — очевидно, что глава абвера не может нравиться всем. И это только свои, то есть «дорогие коллеги», а что говорить о чужих. У меня тут Степанов на должности заместителя министра постоянно кому-то мешает, а там целый глава разведки!

— Ну, Оленька, тут еще нужно смотреть на функционал, — смеется светлость, когда я это озвучиваю. — Когда ты отвечаешь за пропуска в Зимний — это одно, и совсем другое — когда сидишь и перекладываешь документы в архиве.

— Как будет прекрасно, если вы перейдете в архив! На вас, наверно, совсем перестанут покушаться, начнется спокойная жизнь…

— Забавно слышать это именно от вас, Оленька!

Я отворачиваюсь с деланым возмущением. Но надолго этого, конечно же, не хватает.

— Ах, как опрометчиво! — шепчет светлость, оказываясь за моей спиной. — Как вы думаете, господа уже решили, что мы достойны их внимания?

Он говорит очень тихо, так, чтобы было слышно только мне — подозревает, что после вчерашнего визита полицаев нам установили прослушку. И я с ним согласна!

Ночью все было спокойно, утром мы уехали слушать завещание Николая Михайловича, а сейчас вернулись и узнали, что в наш номер зачем-то заходили электрики. Вот что им понадобилось? Все же работало.

Сейчас тоже работает, но вокруг нас прибавилось подозрительных проводов. И я отвечаю на шепот светлости серьезно и в полный голос:

— Михаил Александрович, а знаете что? Мне страшно хочется послушать какую-нибудь пластинку.

Проигрыватель — если я правильно его называю — у нас тут же, на столике в спальне. Светлость берет первую попавшуюся пластику, ставит, и я улыбаюсь, услышав оперу «Князь Игорь» Бородина.

Вернувшись ко мне, Степанов вполголоса продолжает расспросы. Что-то мы успели обсудить, пока шли, но не все. Конкретно сейчас Степанова интересуют подробности моих редких встреч с антифашистами — светлость пытается выяснить, упоминали ли те адмирала Канариса.

Я старательно вспоминаю подробности, но сосредоточиться на деле не так-то просто. Чуть слышный шепот на ухо вызывает дрожь, но причина не только в прослушке.

Просто эти дни у нас совсем не было времени друг на друга, а тут еще ладони светлости у меня на плечах, и платье отчего-то расстегнуто. Вот кто из нас его расстегнул? Я или он?

Очень скоро получается так, что я сижу на постели, светлость обнимает меня сзади и шепчет, что, если антифашисты пожелают установить со мной контакт, надо держаться так, словно я не понимаю, о чем вообще речь.

Прохладные губы прижимаются к моему плечу, пальцы находят грудь, ласкают по кругу. Вторая ладонь скользит по моему обнаженному животу… и останавливается, аккуратно избегая чувствительных мест. Возвращается, не давая желанных прикосновений, и все начинается заново.

Подобное безобразие у Степанова, очевидно, в связи с инструктажем. А мне уже не хочется ничего слушать: ни оперу, ни инструкции! Но повернуться светлость не позволяет, и на все мои попытки только сильнее прижимает к себе. Так, что можно понять, что он тоже увлекся процессом.

— Ах, Михаил Александрович, вы, кажется, как-то совсем неприлично одеты! — выдыхаю я, уже не заботясь о прослушке. — Это, знаете… возмутительно!

— Сейчас, Оленька, тише, — шепчет светлость и ненадолго отстраняется, раздеваясь. — Это еще не все. Если они…

Директивы ясны: если нас вдруг решат шантажировать, на провокации не вестись. Светлость уверен, что такую вероятность нельзя исключать полностью. Как и то, что меня могут захотеть устранить.

Впрочем, в какой-то момент мне становится сложно сосредоточиться именно на словах — а не на том, где его руки и губы, и как это замечательно даже под «Князя Игоря».

И светлость уже сам путает слова, а потом и вовсе замолкает, сворачивая обсуждение и переходя к главному.

— Инструктаж закончен?

Короткий смешок, а потом светлость наклоняет меня и наконец-то оказывается внутри.

— Теперь… ах… молчи…

Я кусаю губы, но потом все равно вскрикиваю, когда становится особенно хорошо.

— Оленька, возможно, не следовало так увлекаться, — шепчет Степанов, обнимая меня чуть позже. — Вы все запомнили?

— Каждое слово, — я прижимаюсь к нему и добавляю. — Только не уверена, что смогу воспроизвести это, не краснея.

Глава 3.1

Следующие две недели мы со Степановым улаживаем семейные дела. Вся эта возня с наследством сама по себе достаточно утомительна, а когда дело происходит в чужой стране — втройне. А если это еще и Германия, где на типичную чиновничью бюрократию накладывается специфический национальный менталитет — все, туши свет.

Надо сказать, Степанов сначала вообще планировал от этого устраниться. Но оказалось, что Есении не хватает ни знания языка, ни компетенции в правовых вопросах, живущие в Мюнхене друзья тоже ни в чем не разбираются — или не хотят разбираться — и все это снова сваливают на Степанова. Так, кстати, получилось и с организацией похорон, но тут у светлости как раз большой опыт.

Все это время я кручусь возле светлости, оказывая ему моральную поддержку. Как только на горизонте появляется Есения, я тут же собираюсь и изображаю почтительную невестку. Увы! Старания проходят даром. Если Степанова она еще терпит, то мое присутствие слишком явно напоминает о тюремном заключении ее родного сына, Василия. В какой-то момент это едва не выливается в открытую конфронтацию. Я уже готовлюсь припоминать ей и набивающуюся в жены к светлости Софью, и заговор против царя, и, в особенности, последние фокусы с грелками, но конфликт гасит Степанов.

— Оленька, я очень ценю, что вы ни с кем не подрались и даже обошлось без дуэлей, — устало улыбается светлость. — Знаете, я почти готов бросить все и уехать. Но это низко.

Его принципы — это отдельная тема для разговора. Но я же не могу просто взять и сказать любимому человеку: «Михаил Александрович, вы ведете себя недостаточно подло! Могли бы уехать и не разбираться с долгами человека, который хотел вас женить! Вернее, убить».

И да, тут надо именно «разбираться». После смерти великого князя на Есению посыпался целых ворох расписок и просроченных обязательств. Светлость подозревает, что добрая половина жаждущих денег — обыкновенные аферисты, поэтому каждый долг он рассматривает индивидуально. Что-то оплачивает полностью, что-то — частично, кого-то отправляет судиться, а в особо запущенных случаях грозится вызвать полицию и сдать просителя туда за мошенничество. Одна радость — с каждым днем ручеек просителей иссякает.