Мария Самтенко – Конец партии (страница 2)

Возле гостиницы уже какие-то люди в форме, и я не рискую заходить с главного входа. Совсем непохоже, чтобы они уже искали меня, но мало ли что! Лучше обойти, зайти с черного хода, подняться к себе на пятый этаж и открыть дверь ключом.

Номер у нас из двух комнат и ванной. Оформление строгое, серьезное, никаких там рюшечек и чего-то подобного — сплошное коричневое дерево. В одной комнате кровать, во второй — диван и стол для работы. Из украшений только картина на стене — какой-то суровый осенний пейзаж.

Степанова, кажется, еще нет. По крайней мере, его вещи как лежали, так и лежат — хотя, по моим подсчетам, он уже должен был вернуться. Похороны Николая Михайловича должны были состояться утром, потом, во второй половине дня, поминки, и мне совершенно непонятно, для чего ему задерживаться дольше необходимого. Есения, наверно, сейчас пьет ему кровь и делает виноватым во всех грехах.

«Оленька, я очень прошу вас остаться в Мюнхене», — сказал светлость, когда мы только узнали про смерть его приемного отца. — «Мне бы хотелось, чтобы похороны обошлись без драки, а если вы поедете, это будет затруднительно».

Вот и где он? Кажется, драка все-таки состоялась. Хотя нет, это же светлость, он не бьет морды, а сразу шлет вызов. По мелочам не разменивается.

Я раздеваюсь, иду в ванну. Но стоит лечь в воду, как в номере раздаются чьи-то шаги, стук, а потом голоса. Сначала на немецком — кажется, это голос Степанова, он знает немецкий — и потом и на русском:

— Повторите еще раз, в чем именно вы подозреваете мою беременную жену⁈

Приплыли! Заворачиваюсь в полотенце, высовываюсь и вижу, как Степанов в черном траурном костюме переговаривается с двумя полицаями в форме через приоткрытую дверь. Уже на повышенных тонах!

Светлость поворачивает голову, бросает на меня быстрый внимательный взгляд. Подхожу к нему, беру за локоть, прижимаюсь к боку:

— Ой, я даже не слышала, как вы пришли! Что-то случилось?

Полицаи смотрят на меня, и светлость тоже. Что они видят, примерно понятно: влажные светлые волосы, розовую после ванны кожу и махровое полотенце, закрывающее все лишнее от груди до бедра. А может, и не лишнее как раз.

— Господа осматривают дома и гостиницы в поисках некой женщины славянской внешности в платье и шали, — сдержанно поясняет светлость на русском. — Якобы она куда-то залезла и даже стреляла.

— Ой! Какой ужас! А они теперь, получается, решили проверить под это дело всех голых баб?

Судя по лицам, как минимум один из полицаев знает русский, но светлость все равно переводит мой вопрос на немецкий. Да еще и добавляет что-то от себя. Про жену, да. Его, Степанова, голую жену.

Полиций отвечает уже в другом тоне. Я понимаю примерно одного слово из трех, и светлость расшифровывает.

— Не волнуйтесь, Оленька, нравственность Мюнхена вне опасности. Ходили по гостиницам, спрашивали про русских, и насчет вас им сказали, что вы вышли на прогулку около часа назад и до сих пор не вернулись. Вот господа и решили подняться, узнать подробности.

Странно, чего подниматься, если меня нет в номере? Судя по всему, на меня хотели устроить засаду. Посмотреть, во сколько я вернусь, и допросить. Логично, если я такая одна. В нашей гостинице действительно не так уж и много русских, но сколько их всего? Это они так весь Мюнхен будут обшаривать?

Но спрашиваю я не это, а другое:

— А что случилось-то? Что-то серьезное?

Полицаи говорят, что не стоит беспокоиться, я все прочитаю в завтрашних новостях. Они даже извиняются на прощание!

Степанов закрывает дверь номера на ключ и прислоняется к ней спиной. Теперь, когда опасность миновала, он выглядит расстроенным и уставшим. Черты лица заострились, светлые волосы в беспорядке, под глазами пролегли тени. Какое-то время он стоит, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре, а о потом шагает ко мне.

— Оленька, вы…

— Так, подождите. Давно я беременна, интересно? — шепотом уточняю я. — До сегодняшнего дня ничего подобного еще не было!

— Думаю, когда-нибудь это должно случится. У меня, конечно, до этого еще ни разу не доходило, — он мягко улыбается, но потом снова становится серьезным. — Ну, Оленька, а теперь расскажите, куда вы опять залезли, и почему вас ищет полиция.

Скрывать такие вещи от Степанова глупо. Я рассказываю и получаю совершенно справедливую выволочку за бестолковость. Со всеми положенными в таких случаях взглядами, с «Оленька, это совсем на вас не похоже!» и так далее.

— И даже не пристрелили, зря лазали, получается! — можно подумать, это возмущает светлость больше всего, но нет. — Даже если бы пристрелили, это того не стоит! Не хочу даже думать о том, что будет, если вас схватят!

На этом месте очень хочется начать рассказывать Степанову про все ужасы, которые только можно было предотвратить, но я сдерживаюсь. Во-первых, светлость прав насчет бестолковости и плана, собранного на коленке, а, во-вторых, он все равно не сможет долго сердиться.

Светлость снимает траурный пиджак, садится за стол, чтобы составить телеграмму — отчет о похоронах для тех родственников, которые не смогли приехать. Я склоняюсь к нему, обнимаю сзади, провожу носом по шее. Думаю расспросить насчет похорон, но Степанов мысленно все еще в Фюрербау — вместе со мной.

— Оленька, мне не нравится, что он вас видел, — серьезно говорит светлость. — Хорошо хоть не в таком виде, как вы сейчас. А что касается похорон, думаю, нам придется задержаться еще на пару недель — сейчас начнутся эти дурацкие хлопоты с оглашением посмертной воли, с долгами, и так далее. Уверен, что не сегодня-завтра нам с вами поставят прослушку, и, скорее всего, наружное наблюдение. Раз уж эти сознательные граждане указали на вас. Я предлагаю запланировать побольше всяких достопримечательностей, чтобы бедные соглядатаи не таскались за нами зря. А теперь, Оленька, — он поворачивается, с улыбкой целует мое плечо, — идите мыться, как собирались, а мне нужно составить конспект похорон для Его Величества.

Глава 2.1

«Конспект похорон» звучит живописно, но больше это похоже на очень подробный донос. Я заглядываю туда, пока светлость лежит в ванне, пытаясь оклематься после всех тяжелых мероприятий последних дней. Там ведь и кроме похорон хватало всего.

Беглого взгляда в «конспект» достаточно, чтобы порадоваться тому, что Степанов не взял меня в змеиное кубло с безутешной родней. Кого тут только не было! Немногочисленные друзья и родные затерялись среди толп любопытствующих, начиная от цвета оппозиции и заканчивая иностранными послами. Все они страдали, вздыхали и рыдали. Моральных убытков для светлости изрядно добавляло и то, что Есения тридцать три раза толкнула речь о том, как здоровье Николая Михайловича серьезно подкосили трагические переживания по поводу родного сына, Василия! Без уточнения предмета переживаний и того, какими именно действиями великого князя с супругой они вызваны.

Тут я не выдерживаю, иду скрести дверь и возмущаюсь:

— Михаил Александрович!.. Мне все-таки следовало поехать на похороны вместе с вами!

— Оленька, я же помню, чем это закончилось в прошлый раз! — доносится из ванной. — Вы пришли в белом, и за вами потом гонялись обиженные!

— Вот еще! Я точно не позволила бы себе прийти так на похороны вашего приемного отца!

Мрачную шутку про то, что с таким количеством его приемных отцов все еще впереди, я опускаю из деликатности.

И это, конечно, неправда: я и не собираюсь приходить в белом на похороны всех врагов. Это было эксклюзивно для Джона Райнера, сыночка того самого Освальда Райнера, с чьей мумией у нас со Степановым было столько хлопот. Какую-то пользу, конечно, гроб с мумией принес, но это совершенно несопоставимо с количеством моральных и финансовых убытков!

С другой стороны, мне-то как раз грех жаловаться. Мы со светлостью прекрасно провели время в Лондоне, вызволяя мумифицированный труп Райнера из лап черных аптекарей, намеревающихся продавать его по кускам платежеспособным согражданам. Пообщались с дальними родственниками Райнеров, лично проконтролировали долгожданные похороны, а еще завели знакомства в музейной среде, поучаствовали в полицейской операции, и я дважды дралась на нелегальных дуэлях. Одна из них, кстати, была с тем самым рыжим студентом, приятелем Райнера, которого так оскорбил мой визит на похороны в белом. Светлость, помню, долго возмущаться, что на дуэлях, значит, рыжий дерется, а как рассчитываться за доставку мумии из Петербурга, так извините! Я предложила послать дуэлянту счет, но рыжий моими стараниями наглотался воды из Темзы и угодил в больницу, и светлость посчитал, что это будет перебор.

Светлость возвращается из ванной с идеей перекрасить меня из блондинки. Но сначала желательно съехать, поругавшись с гостиницей из-за того, что они стучат как Боровицкий и позволяют всяким там полицаям рассматривать меня в одном полотенце.

— И знаете, Оленька, я все еще не решил, что хуже: кинуть дымовой шашкой в Адольфа Гитлера или устроить драку на похоронах Николая Михайловича, — в его голосе слышится улыбка. — После всего, что там было, вы бы точно не удержались.

Пожалуй, это первый и последний раз, когда мы можем так спокойно об этом шутить. Потом, скорее всего, поставят прослушку, и подобных разговоров придется избегать. Да и про волосы это просто шутка. Планировать что-то бессмысленно, нужно дождаться завтрашних газет: вдруг заговорщики все же смогли довести дело до конца? Или, напротив, перепугались и решили сдать меня фашистам? Это будет даже забавно, потому что адрес они не знают, а представлялась я Евой Браун.