Мария Сакрытина – Любовь на Полынной улице (страница 9)

Эдуард посмотрел на книгу, потом в зеркало – на Сильвию. И улыбнулся.

– Разумеется, дело не в нем. – Потом опустил взгляд и добавил: – Вы, наверное, считаете меня глупым?

Сильвия надеялась, что призрак вроде нее не способен краснеть, потому что румянец ее бы выдал. Да, именно так Сильвия и считала.

Улыбка Эдуарда стала грустной. Он отложил карандаш и альбом, взял оставленную Сильвией на диване книгу. Зачем-то пролистал ее, закрыл и сказал:

– Я знаю, что это неправда. Действительность куда сложнее. Если бы любовь была так сильна, я бы мог вас услышать. Если бы моей любви хватило, я бы мог поцеловать… вашу руку. Ведь я… – Он обернулся к ней, не к зеркалу, а именно к ней, словно мог ее видеть не через стекло. – Я люблю вас всем сердцем.

Сильвия, не сдержавшись, ахнула. Эдуард, как и его отец, так легко, так запросто разбрасывался такими признаниями. Но, в отличие от Найджела, Эдуард говорил серьезно.

«Потому что я красива?» – написала Сильвия на стекле. Разумеется, ответ был ей известен: все ее мужья влюблялись в красоту. Если бы они потрудились узнать Сильвию поближе, ей бы ни за что не удалось затащить их под венец.

Эдуард с грустной улыбкой сказал:

– Мне ли не знать, как красота туманит разум? Сильвия, посмотрите на меня. Я красив, богат и знатен. На балах юные леди с надеждой ловят мой взгляд, а их матери стремятся обсудить с моей перспективы возможного брака. Я чувствую себя племенным жеребцом, за которого дают хорошую цену. Что-то мне подсказывает, вам это чувство тоже знакомо.

Сильвия отпрянула от стекла. Потом, подумав, написала:

«Значит, для вас важно, что я не смогу стать вашей женой?»

Эдуард покачал головой:

– Как бы я хотел, чтобы вы ею стали! Я чувствую, что мы с вами могли бы понять друг друга. Мы с вами похожи. Я в отчаянии, – добавил он тихо, – потому что не знаю, как вас спасти.

Зато Сильвия знала.

На столе в гостиной поселились листы бумаги, перо и чернила. Больше Сильвии не нужно было писать на стекле все то, что она хотела сказать, и теперь Эдуард мог читать ее ответы как письма. Правда, для этого ему требовалось карманное зеркало: буквы на листах проявлялись так же, как и на стекле. Но Эдуард быстро привык. «Словно шифр, – шутил он и добавлял: – У вас прекрасный почерк».

Конечно, прекрасный: у Сильвии была строгая гувернантка. И такой же кузен, который обожал придираться. За каждый проступок Сильвии непременно следовало наказание. Алистер испытывал извращенное удовольствие, зная, что она сидит в чулане или получает розог от дяди. Он и птиц любил стрелять, и собак мучить – ему нравилась чужая боль. Впрочем, и Сильвии много позже, когда она стала леди Кимберли, понравилось смотреть, как Алистера бьют в подворотне нанятые ею грабители. Не до смерти, Сильвия собиралась насладиться этой картиной еще. Увы, все планы разрушило проклятое зеркало. Интересно, что с Алистером теперь?

У Эдуарда отношения с семьей были другими. С матерью он держался холодно, с отцом – уважительно, но отстраненно. А вот сестру любил. Сильвия смотрела, как он учил ее рисовать цветы – те пахучие орхидеи, – и испытывала странное, гадкое чувство. Ревность. Эдуард улыбался Веронике почти так же тепло, как и Сильвии. И он мог коснуться сестры, покровительственно погладить по голове, заправить за ухо выбившуюся из прически прядь. Это выглядело заботливо и совершенно не романтично, так, наверное, делают любящие братья, но у Сильвии таких не было, и она ощущала себя обманутой.

Ревность другого рода, злорадную и жгучую, Сильвия испытала на следующий день, когда к Солсбери приехали гости. Три девицы в нелепых из-за своей громоздкости платьях окружили Эдуарда, и со стороны это выглядело смешно – словно три батистовых пузыря в рюшах берут штурмом красивого юношу, а тот вежливо улыбается и не знает, куда себя деть. Сильвия вдоволь насмеялась, пока не встретилась взглядом с Эдуардом. Юный Солсбери смотрел укоризненно, однако не дольше пары мгновений. Его отвлек недовольный голос графини: та заметила, что сын последнее время слишком бледный. И сам собой разговор перешел на стихи, ведь поэты всегда бледны, потому что пишут ночами. Эдуарда заставили прочитать «что-то из последнего». Писал Эдуард плохо, куда хуже, чем рисовал. Но, в отличие от Найджела, знал об этом и предпочитал не блистать отсутствием таланта.

Он страдальчески вздохнул, и тут по гостиной прокатилось разноголосое: «Просим!» Эдуард откашлялся и, бросив еще один взгляд в зеркало, прочел стих – о прекрасной запертой в зеркале даме, одинокой, но сильной. Герой влюбился в нее с первого взгляда, но вместе им быть было не суждено, ведь ему не попасть в зазеркалье, а ей – не выйти из него. Стих был коротким – Сильвия подозревала, что сокращенным, – очень напыщенным, но до странности трогательным. Она запомнила каждую строчку и позже, ночью, переложила его на музыку, заставив Эдуарда краснеть и умолять ее прекратить.

Тогда же Сильвия вновь встретила в зеркале взгляд Вероники. Девочка хмурилась и теребила застежку перчатки, за что тут же получила нагоняй от опомнившейся графини.

А Сильвия задумалась.

Если Вероника ее видела, то почему не попыталась, как Эдуард, заговорить? Почему никому ничего не сказала?

И самое главное, если Вероника ведьма, то почему терпит такое обращение? Не донимал ее только Эдуард, да еще отец, который вовсе девушку не замечал. Юной леди доставалось от матери, ее подруг и их дочерей. Над Вероникой смеялись даже горничные. Сильвия не представляла, как, обладая силой это изменить, можно быть такой кроткой.

Скорее всего, дар в Веронике, как и в ее отце, спал. Или девочке не досталось даже капли эльфийской крови, если ее мать, которая мужа терпеть не могла и не скрывала своей неприязни, родила ее от кого-то другого. Не всем же леди прелюбодействовать с эльфами.

Сильвия наблюдала за Вероникой, подмечала, как она двигается, что говорит, ее манеру теребить перчатку и заламывать руки, пока мать и гувернантка не видят. И думала, как вселится в нее. Если изменить заклинание, если использовать кровь Эдуарда, взятую добровольно – Сильвия была уверена, что сможет его уговорить, – если все обставить так, что он не умрет и не застрянет в зеркале… Тогда погибнет только Вероника, а Сильвия займет ее тело.

Что скажет Эдуард, когда узнает? А он непременно узнает, долго притворяться забитой девчонкой Сильвия не собиралась. Эдуард любит сестру, он увидит пустое зеркало, сложит два и два и… «Уж, конечно, не обрадуется, – думала Сильвия. – И что? Почему меня волнует его мнение?»

– Пожалуйста, не хмурьтесь. – Эдуард отвлекся от мольберта и сам нахмурился. – Вы повернули голову. Верните как было, прошу вас.

Сильвия досадливо сжала губы, но снова повернулась к клавишам фортепиано. Эдуард задумал нарисовать ее портрет. Не эскиз в альбоме, как раньше, а картину на холсте, красками. Сильвия играла длинную сложную увертюру, посматривала в окно на растущую луну и кусала губы. Скоро. Еще день-два, в крайнем случае три, и придется что-то решать.

Почему она сомневается? Что мешает ей поступить с Эдуардом так, как было задумано? Пусть отправляется в зазеркалье и живет, как Сильвия сейчас. Что в этом плохого? Он же не умрет, он будет жить – просто в клетке. Ну и что? Он сам, женившись, посадил бы свою избранницу в клетку брака и поместья. Почему Сильвии кажется, что она поступает несправедливо, неправильно?

– Вы снова хмуритесь. Последние дни очень часто. Время со мной для вас так тягостно? – спросил Эдуард, откладывая кисть и снимая фартук.

Не прекращая играть, Сильвия натянула фальшивую улыбку и, обернувшись, покачала головой.

– Не делайте так, пожалуйста, – попросил Эдуард, придвигая стул и устраиваясь рядом. – Не нужно улыбаться только для того, чтобы я почувствовал себя лучше. Что вас беспокоит?

Крышка фортепиано над струнами была закрыта – Сильвии не хотелось снова разбудить музыкой весь замок, ведь последнее время ее игру стали слышать и домочадцы, и слуги. Наверное, из-за растущей луны.

На крышке лежали листы бумаги и чернила. Сильвия потянулась к ним и написала: «Вы думаете, меня заколдовали?»

Эдуард улыбнулся ей. Лунный свет странно отразился в его глазах, а юный Солсбери осторожно взял ее за руку – она почувствовала тепло, настоящее человеческое тепло – и, наклонившись, поцеловал ей пальцы.

Его губы были горячими и мягкими. Сильвия не поняла, кто из них потянулся первым, но их губы соприкоснулись, и впервые она смогла понять свою мать. Если тот эльф целовался так же, за это стоило умереть.

Впрочем, момент слабости быстро прошел. Сильвия оттолкнула Эдуарда и, забыв, что он не слышит, воскликнула:

– Как вы смеете?!

Он, конечно, рассыпался в извинениях. Сильвия не стала их слушать, она поднялась, отошла к окну, за которым виднелась отражающаяся в зеркале часть сада, и повернулась к Эдуарду спиной.

Увы, у него не хватило такта уйти.

– Кто сделал вам однажды больно, Сильвия? – тихо спросил Эдуард, подходя к ней.

Сильвия обернулась и долго смотрела на него, окутанного лунным светом, уже похожего на призрака. Потом прошла мимо, к столу, и написала: «Вы же меня совсем не знаете».

Эдуард улыбнулся и тоже подошел к столу.

– Вы любите музыку, особенно грустные, печальные мелодии. Чамри ваш любимый композитор, вы играете его и Мольдини. Вы умерли примерно тридцать или сорок лет назад, а до этого были замужем, хотя вам не исполнилось и двадцати. Вам нравятся яркие цвета, вы не любите розы, они для вас слишком простые – наверное, раньше вам часто их дарили? Когда вы хмуритесь, у вас появляется милая морщинка вот здесь. – Эдуард коснулся своей переносицы. – А когда смеетесь, ваш смех… Впрочем, вам не нравится сравнение с колокольчиком. Слишком банальное? Вы не любите поэзию, ваш досуг не занимают книги. Вы сильная – за все эти годы в зазеркалье вы не сошли с ума, и я ни разу не услышал от вас жалобы или мольбы о спасении. Вы сирота, или в вашей семье вас не любили. Нет, пожалуй, все-таки сирота, ведь, будь у вас близкий человек, вы бы попросили меня разузнать о нем.