Мария Сакрытина – Любовь на Полынной улице (страница 11)
Эдуард остановил ее руку. Не коснулся, хотя тепло она снова почувствовала.
– В университете, где я учился, прекрасная библиотека, а я очень люблю читать. Там есть старинные книги. В том числе и по магии. – Эдуард встретился с ней взглядом сквозь зеркало. – Вы правы, я никогда не обращался к колдовству. Надеялся, что не придется. Но, Сильвия, я вас здесь не оставлю.
Эдуард вздохнул:
– Я знал, что вы будете против. Однако надеялся, что смогу убедить вас помочь.
Он принялся скатывать ковер, освобождая место для пентаграммы.
По комнате пронесся ветер, поднял листы бумаги, опустил их на пол у ног Эдуарда.
Эдуард достал кинжал и полоснул себя по запястью.
– Вы так и не поверили мне, Сильвия. Я люблю вас.
Эдуард закрыл глаза и запел слова заклинания.
Сильвия бросилась к стеклу. Это следовало прекратить сейчас же, немедленно! Такие чары не подвластны новичку, он зря истечет кровью у нее на глазах.
«Так забери его кровь себе, – мурлыкнул внутренний голос. – Пусть от нее будет хоть какой-то прок. Если он так глуп, что верит в любовь и эти свои истории о спасении прекрасных дам, то зачем ему жить? Он сам себя убивает прямо сейчас. Используй его. Ну же, у тебя достаточно сил на одно колдовство. Чего же ты ждешь?»
Сильвия привыкла действовать рационально. Эмоции, чувства, жертвы – она это не понимала и презирала. Наготове у нее всегда был план, продуманный и разумный. И сейчас Сильвия знала, как поступить.
Она запела слова заклинания в унисон с Эдуардом. Луна в отражении окрасилась красным, сумрак зловеще сгустился. Эдуард упал без сознания, его кровь текла и текла, и Сильвия, замолчав, бросила на него последний взгляд. Потом прошла к фортепиано и с силой ударила по клавишам, закричав:
– На помощь!
Теперь ее услышали все.
Но не увидели. В гостиную вбежали сначала заспанные горничные, и одна тут же лишилась чувств при виде крови. Следом на крик ворвались лакеи, запястье Эдуарда перевязали, его – смертельно бледного – куда-то унесли. Сильвия услышала, что послали за врачом, и выдохнула.
Потом посмотрела на свои руки – прозрачные, уже едва видимые. Она истратила все силы на то, чтобы позвать на помощь, и теперь исчезнет на рассвете. Наверное, попадет в ад. Куда еще отправляются души убийц?
Что ж, если она настолько глупа, чтобы поверить в любовь, то туда ей и дорога.
Время потекло незаметно. Дом затих, успокоился. Луна очистилась и стала медленно катиться к горизонту, потускнели звезды, и ту часть сада, которая отражалась в зеркале, накрыл густой туман.
– Ты хотела его убить и забрать мое тело.
Сильвия подняла голову и встретилась взглядом с бледной, заплаканной Вероникой. Она смотрела на Сильвию с ненавистью и держала в руках тяжелый подсвечник, свечи в котором не горели.
– Ты хотела сделать то же самое с моим отцом, а теперь чуть было не сделала с братом. Ты ошиблась дважды, – голос Вероники звучал яростно, и подсвечник она сжимала так, что побелели пальцы. – Из-за тебя он чуть не умер!
Сильвия выдохнула. Не умер. Не зря она… Не зря.
Вероника обожгла ее злым взглядом и подняла подсвечник.
– Больше ты никого не убьешь.
И, размахнувшись, разбила зеркало. Брызнули осколки.
Сильвия с улыбкой смотрела, как маленькая ведьма, такая же несчастная, как она когда-то, уничтожает ее зазеркалье. Небо за окном порозовело, из-за горизонта пробился первый луч. Образ Сильвии таял в нем, как туман в саду, а по ее зеркальной гостиной бежали трещины, открывая черную адскую бездну, из которой уже не выбраться. Сильвия вдохнула и, когда из рамы выпал последний осколок, а солнце поднялось над горизонтом, выдохнула.
По гостиной пронесся ветер, всколыхнув сорочку и волосы Вероники.
Она выронила подсвечник. Звеня, тот покатился по полу, и в приоткрытую дверь заглянула заспанная горничная. Вероника улыбнулась ей и как ни в чем не бывало сказала:
– Мне что-то не спалось. Уберите, пожалуйста, этот мусор.
– Это пятно когда-нибудь вытрут или нет?! – воскликнула графиня Солсбери.
Бледный Эдуард, которого она поддерживала за локоть, поморщился. Слабо улыбнулся заглянувшей в комнату Веронике – бледной и грустной. Та всхлипнула, затравленно посмотрела на мать и исчезла в коридоре. Взгляд Эдуарда метнулся от портрета в углу к пустой серебряной раме.
– Здесь было зеркало, – его голос был едва слышен.
Графиня тем временем рассуждала:
– Ты должен уехать в столицу. Веронику я отправляю учиться, в Честерморе открыли прекрасную школу для юных леди. А для тебя я приказала готовить наш дом в пригороде, мы давно там не были. Или лучше на побережье? Морской воздух пойдет тебе на пользу… Дорогой, что с тобой?
– Здесь было зеркало, – мертвым голосом повторил Эдуард. – Где оно?
Графиня бросила растерянный взгляд на пустую раму.
– Ах, это? Оно разбилось ночью. Ну и пусть, оно совершенно не красило комнату. Дорогой, ты побледнел. Тебе снова плохо? Нет, право, здешний воздух тебе не подходит. Отправляйся в столицу сегодня же. Или на побережье…
– Оставьте меня, – тихо произнес Эдуард. – Прошу.
Графиня подняла голову, посмотрела на сына и объявила:
– Распоряжусь готовить карету сейчас же. Езжай в ней, от поезда тебе снова станет пло… – Она осеклась, встретив взгляд сына. Повторила: – Я распоряжусь.
И быстро вышла из комнаты.
Оставшись один, Эдуард медленно приблизился к пустой серебряной раме, сначала коснулся ее дрожащими руками, потом прислонился к ней лбом. Постояв так пару мгновений, он резко выпрямился и обернулся.
Портрет красавицы у фортепиано смотрел на него живыми темными глазами. Больше не ледяными, как раньше.
Колдовство требует жертву, и жертва была принесена – им с Сильвией повезло, дара Эдуарда хватило. И как после этого не верить в силу любви?
Эдуард вмиг оказался рядом с портретом, вглядываясь в лицо нарисованной девушки. Та едва заметно улыбнулась, словно говоря:
«Я все еще здесь».
Анастасия Худякова.
Ранним утром, когда набережная Санта-Лючия с восточной стороны порозовела в первых лучах солнца, а на западе все еще отчетливо виднелся лунный серп, капитан круизного лайнера Лев Гордеевич Покровский сошел на берег. Он лишь успел вдохнуть пряный соленый воздух и отметить, что Неаполь, вероятно, не изменится никогда, как вдруг услышал позади себя быстрые шаги. Покровский вздохнул, узнав обладателя нервной поступи.
– Капитан! – раздался позади голос матроса Славы, пробирающегося сквозь густеющий поток рыбаков и торговцев. – Лев Гордеич! Стойте же!
Раскрасневшийся от бега Слава оказался перед Покровским и схватился за бок, он дышал ртом и смотрел исподлобья робкими карими глазами.
– Т-телефон… Забыли… – отдышавшись, выдавил матрос и протянул Покровскому трубку. Тот взглянул на Славу с полуулыбкой, но руки за телефоном так и не протянул.
– Не забыл. Нарочно не взял. Знаешь, чем хорош Неаполь, Слава? – спросил Покровский, и взгляд его слегка прищуренных синих глаз устремился к улице, нетерпеливо бегущей к городу, к раскладывающимся лоткам и пестрой толпе.
Пребывая в приподнятом настроении, которое неизменно охватывало его на неаполитанской земле, Покровский опустил руку на плечо Славы и указал в ту сторону, куда смотрел сам.
– Ни в одном другом городе ты, друг мой, не увидишь любви к жизни более преданной и яркой, чем в Неаполе. Взгляни на людей.
Покровский чуть сильнее сжал плечо Славы, как бы убеждая не просто взглянуть, а увидеть. Вдоль пристани выстраивались разноцветные хлипкие палатки, на прилавки которых уже сыпались овощи и фрукты, а невероятное разнообразие даров моря поражало чуть ли не больше, чем исходящий от них запах. Продавали здесь и безделушки, рассчитанные на туристов, и украшения, и восковые статуэтки святых. Босые дети, те, что помогали старшим, сновали туда-сюда под ногами, то и дело задирая друг друга. Рыбаки причаливали ближе к набережной, и многие торговали прямо с лодок. Вот подплыл к самому пирсу старик с бронзовой кожей и что-то прокричал лоточнику на берегу. Легкий ветер чуть насмешливо теребил копну его волос в цвет ржавчины на носу лодчонки. Тот, кого окликнул рыбак, от спешки рассыпал апельсины с прилавка. Несколько покатились прямо под ноги цирковыми мячами. Один из них поднял мужчина в шляпе с узкой тульей. На плече он нес черно-рыжего кота, который сидел подобно обезьянке и провожал встречных прохожих надменным взглядом прищуренных желтых глаз. В них на миг мелькнули, отразившись разноцветными огнями, три ярких пятна. Это прошли, будто вспорхнули три зимородка, цыганки. Их смуглая кожа на свету отливала червонным золотом, а глаза блестели хитростью тайн, недоступных другим.
Были здесь и попрошайки, и бездомные, и пестро разодетые женщины, торгующие то ли побрякушками, то ли удовольствием. Какая-то старуха протащила тележку со специями, и дувший со стороны города теплый сухой ветер тут же разнес красочную палитру по всему рынку. Уже показались первые туристы, они петляли между аборигенами и их товарами, резко выделяясь белизной кожи, зубов и нарядов. Обычно приезжие делились на две группы: одни ускоряли шаг, едва став целью зазывал, другие, напротив, останавливались поглазеть. Самым лакомым кусочком для лавочников были те, что выглядели богаче. Именно к ним устремлялось максимум внимания, жеманности и лукавства.