Мария Сакрытина – Любовь на Полынной улице (страница 12)

Воздух прогревался так же быстро, как загромождалась набережная, и полнился теплом нагретой брусчатки, запахами моря, рыбы, зелени, разномастного парфюма, пота, специй и цветов. Все вокруг напоминало театр, только сама жизнь – костюмированная, колоритная, ароматная, полнокровная, – в отличие от постановки, была настоящей.

– Видишь? – слегка насмешливо спросил Покровский, чья высокая стройная фигура выделялась в толпе, точно лайнер среди разрозненных барж и лодчонок. – Местные влюблены в свой образ жизни, в пестроту и колорит своих нарядов, своего города и своих чувств. Неаполитанец живет удовольствиями.

Серьезный, непонятливый взгляд матроса развеселил Покровского, но он ничего больше не сказал. Только потрепал Славу по плечу и развернулся, чтобы уйти. Высокая крупная женщина возникла прямо перед ним, удерживая корзину, доверху наполненную лепестками. Она мрачно оглядывалась, но, взглянув на Покровского, улыбнулась, обнажив щербинку между зубов.

– Добрая примета, – заметил Слава из-за спины. Покровский на секунду обернулся к матросу. Слава кивнул в сторону удаляющейся женщины с корзиной. – К большой удаче.

– Она мне не нужна, – усмехнулся Покровский и пошел в город.

Виа-деи-Трибунали все еще оставалась прохладна и относительно тиха. Глубоко вдохнув и слегка прикрыв обласканные солнцем веки, Покровский зашагал вглубь улицы Спакканаполи. Пока ноги его петляли по историческому центру, бугрившемуся древними храмами, ревниво таящими в своих полутемных сердцах шедевры живописи и скульптуры, мыслями все сильнее овладевала неаполитанская праздность, которой Покровский так восхищался. Его лайнер повторял маршрут, охватывающий итальянское, французское и испанское побережья, раз в несколько лет, и Покровский не упускал возможности насладиться городом солнца и специй, отринув любые дела и заботы и притворившись ненадолго ни о чем не заботящимся неаполитанцем.

Покровский никогда не повторял маршрута по городу. Исключение составляли лишь несколько полюбившихся мест, куда он изредка наведывался снова. В этот раз он собирался заглянуть в один из очаровавших его храмов – Пио-Монте-делла-Мизерикордия, Сан-Доменико-Маджоре или собор Святого Януария. Завтра первое воскресенье мая, думал Покровский, и, может быть, удастся наконец увидеть, как закипает кровь святого Януария, хранящаяся в капелле в запечатанном сосуде. В уединении золоченого купола соберутся толпы, чтобы наблюдать это чудо.

Покровский собирался пройтись по Виа-Толедо, сулящей тихое удовольствие итальянского полдня, выпить кофе на площади Данте, пока сам автор «Божественной комедии» будет охранять его покой и не мигая взирать на толпу с высоты, будто заранее зная, какая участь кому уготована. Покровский подумал о том, что было бы неплохо успеть заглянуть в «золотой дом» Джироламини, а на закате спуститься к морю по обсаженной деревьями Виа-Чезарио-Консоле, которая в это время будет тонуть в розовом золоте, точно оно вот-вот затопит весь город.

Покровский стоял недалеко от церкви Святого Лаврентия, чьи строгие готические очертания создавали драматический фон для его гордой и стройной фигуры, дышащей непокорной молодостью и жаждой жизни. Навстречу ему переходила улицу молодая женщина, чьи роскошные темные волосы ниспадали до самой талии тяжелой крутой волной. Мельком глянув на рассматривающего ее Покровского, итальянка быстро улыбнулась. Ее римский профиль выдавал неукротимый, горячий нрав. Она обошла Покровского, словно намеренно взметнув подол темного платья, и на миг показалась героиней готического романа. В нем идеальной сценой стала бы площадь перед церковью, где, говорят, достославный Джованни Боккаччо встретил свою возлюбленную, чьи прекрасные чувственные черты позже воспел в «Декамероне». Усмехнувшись этой мысли, Покровский повел плечом и устремился за итальянкой, которая, заметив это, лукаво улыбнулась голубям под ногами.

Лайнер «Лунная орхидея» отходил на Сардинию следующим утром. С пристани было видно, как на палубе суетятся матросы. Жители лучших кают устраивались на своих балконах, чтобы встретить розовый неаполитанский рассвет. В сверкающем воздухе носились чайки, высматривая легкую поживу на лету.

Недалеко от пристани Покровский ускорил шаг. Он чувствовал себя почти счастливым. Ветер откинул с его лица светлые кудри и непрошено нырнул под распахнутую на груди рубашку, своими прозрачными пальцами напомнив Покровскому об удовольствиях прошедших дня и ночи. Погруженный в мысли о смелости розового ветра и пряных поцелуях, что он оставлял на чувственных губах, он не сразу обратил внимание на шум. Только когда пронесшийся мимо оборванец чуть не сбил его с ног, Покровский будто очнулся и, мгновенно среагировав, схватил беглеца за воротник линялой куртки. Тот замахал руками и ногами в попытках вырваться. Покровский не слишком хорошо говорил по-итальянски и еще хуже разбирал неаполитанский диалект, но откровенную грубость понял без труда.

Встряхнув нарушителя, он посмотрел туда, откуда доносился шум. Сквернословящий пойманный бегун совершал свой марш-бросок не в одиночестве. Двое его товарищей, не обращая на третьего никакого внимания, сцепились в неравной схватке с черно-белым клубком разметавшихся в стороны платья и волос. Тот, что был повыше, держал над головой какую-то серебряную побрякушку, а другой отбивался от девушки, которая, несмотря на малый рост и хрупкое телосложение, яростью и упорством походила на дикого зверька, готового без промедления перегрызть сонную артерию врага. Покровский отшвырнул от себя третьего участника ограбления и в несколько шагов оказался за спинами воров, которые, отбросив девушку, уже праздновали легкую победу насмешками в адрес пострадавшей. Схватив все еще поднятую над головой руку грабителя, Покровский сжал запястье с такой силой, что вор оглушительно вскрикнул. Побрякушка выпала из его руки и со стуком приземлилась на брусчатку.

Покровский был крепче и сильнее грабителей. Очень скоро хулиганы предпочли принять поражение и в считаные секунды исчезли в улочках меж низких домов и торговых лотков. Покровский сделал шаг к полулежащей на земле девушке. При виде тонкого, изящного изгиба талии и бедер, ниспадающего каскада волос и хрупких, невинно выступающих из-под подола лодыжек он весь затрепетал и ощутил, как затягивается в животе незримый плотный узел. Девушка вскинула голову, взглянула на него и поднялась.

Покровский застыл. Целый водоворот чувств пронесся по прозрачной до сих пор глади его глаз, и вот на гордом, красивом лице отчетливо проявилось отвращение.

Девушка, которую он спас, отличалась редкой природной красотой. Огромные глаза сверкали от пережитых эмоций, словно два топаза. Мягкие, нежные щеки покраснели, темные как смоль волосы обрамляли смуглое лицо и небрежно стекали под воротник неказистого, почти детского платья. Вся она была тонкой и легкой, как веточка, и потому казалась еще меньше. Только глаза выдавали буйный нрав и горячую кровь, неумолимо бегущую по венам. Истинно цыганскую кровь.

Покровский редко прятал как свои чувства, так и намерения. Он и сейчас не пытался скрыть отвращения и брезгливости, берущих начало в его откровенной нелюбви к цыганскому племени. Покровский был твердо убежден в полной безграмотности, нечистоте, распутстве и мошенничестве, с которыми, по его понятиям, цыганские дети рождались на свет, а дальше эти качества только множились. Он уже хотел уйти, но заметил на земле браслет, который пытались украсть грабители. Серебро так и сияло в утренних лучах, и стоило Покровскому присмотреться, как украшение будто призвало его протянуть руку и дотронуться.

– No! – раздался дикий вопль. – Nun toccà![14]

Девушка подскочила и бросилась к Покровскому, но тот уже поднял браслет и, испытывая еще бо́льшую неприязнь, протянул его владелице. Та выхватила его так, будто браслет грозил Покровскому мгновенной смертью, и тут же надела на свое тонкое запястье. Браслет был ей велик, но эта красивая, изящная вещь удивительным образом шла ей. «Да он уже ворованный!» – подумал Покровский, глядя на маленькую руку. По всей длине браслет украшали крошечные камни цвета полуденного моря в ясный день. Девушка прижала руку к груди. Она смотрела на Покровского с тревогой, и он истолковал этот полудикий взгляд как недоверие и защиту от нового нападения. Несмотря на свою нелюбовь к цыганам, он прежде всего оставался мужчиной и джентльменом, который страстно любил и уважал женщин. Он примирительно поднял ладони перед собой, но не улыбался, хотя и отвращения больше не испытывал.

– Будь осторожна в другой раз. Береги свои сокровища, маленькая бесовка.

Девушка смотрела так, будто не поняла ни слова. Она опустила руки вдоль тощего туловища и выпрямила спину, снова становясь похожей на хищного зверька, который присматривается и принюхивается, размышляя, стоит ли нападать или защищаться. Серебряный браслет негромко звякнул.

Покровский направился к пристани, он уже опаздывал. Внезапно позади раздалось шлепанье босых ног по золотистой брусчатке. «Этого только не хватало», – подумал Покровский и глянул через плечо. Девушка следовала за ним по пятам, держась все же на некотором расстоянии. Заметив его взгляд, она замерла на миг, но тут же очнулась и продолжила идти за ним, что-то лепеча под нос. Покровский не разобрал ни слова. В какой-то момент ему даже показалось, что она нашептывает цыганское заклинание. У самого трапа Покровский обернулся. Он был уверен, что девушка исчезла, но та оказалась прямо за ним и, глядя вверх огромными темными глазами, проговорила путаную фразу, которую Покровский не разобрал. Он отметил, что голос у девушки был очень приятный и нежный, не подходящий для цыганки. Она смотрела на него без тени былого недоверия. Напротив, казалось, раскрой он объятия, девушка с готовностью бросится в них и уже не отпустит. Покровский сделал шаг назад и усмехнулся.