Мария Сакрытина – Любовь на Полынной улице (страница 7)

Она все просчитала. Дождалась полнолуния, нашла старинное зеркало в полный рост с серебряной рамой, сварила сонное зелье и даже свечи сама приготовила из жира покойника, а не взяла церковные из воска. Сделала все, как Молли учила, не учла лишь одного: Найджел оказался красив не просто так. В его родословную тоже затесался эльф, и колдовской дар у графа обнаружился аккурат во время обряда, пока Сильвия выводила заклинание его кровью. Тут же, впрочем, и пропал, но, чтобы испортить чары, этого хватило.

Из-за фатальной ошибки в зеркало отправился не граф Солсбери, а Сильвия. И, что самое смешное, Найджел так ничего и не понял. Он проснулся в пентаграмме посреди гостиной, посмотрел на погасшие свечи, на пятна крови, на тело молодой жены и заорал так, что его, наверное, и в преисподней услышали.

Сильвия тоже хороша – растерялась и не сразу придумала, как быть. Ей стоило следующей же ночью, пока луна полная, провести еще один обряд с участием безутешного вдовца, не успевшего похоронить ее тело. Но, увы, она опоздала, и граф Солсбери после похорон уехал. Сильвия же осталась, запертая в зеркале, потому что Найджел был слишком глуп, чтобы разбудить в себе волшебную силу и увидеть жену, – но мог же, мог! Возможно, глубоко в душе не хотел этого или дар его был слишком слаб. Или граф Солсбери был так разбит горем, что не мог поверить в то, что это Сильвия его чуть не убила. Похоже, он просто выбросил ту ночь из головы и убедил себя, что на замок напали разбойники. Чертов романтик, начитавшийся любовных историй!

Дни проходили за днями, ничего не менялось, кроме слуг – работать в проклятом замке не хотел никто, – и вскоре Сильвия перестала вглядываться в лица лакеев и горничных в надежде, что они ее видят. Эльфийских подменышей или бастардов среди них не было, и помочь ей никто не мог. Оставалось ждать, когда граф Солсбери соизволит вернуться, и рассчитывать, что он не успеет за это время состариться. Сильвия знала, как заставить его дар проснуться, но сделать это можно было, только если Найджелу не исполнится сорок лет – половина отпущенного ему судьбой срока. Да, этому глупцу суждено было жить долго, и Сильвия очень надеялась, что хотя бы несчастливо.

Сильвия ждала. В зазеркалье было смертельно скучно. Единственной ее отрадой стало фортепиано. Сильвия играла, наблюдая, как солнце катится за горизонт, затем восходит вновь, и мечтала, что будет делать, когда выберется. Раздобыть бы юное тело, потому что собственное наверняка уже сгнило в родовом склепе Солсбери, окрутить какого-нибудь веселого лорда… Или – зачем мелочиться – сразу принца. Его можно не убивать, хватит приворотного зелья. Помнится, принц Кристиан был очаровательным мальчиком. Наверное, как раз подрос. Сколько времени прошло? Сильвия сбилась со счета.

О прекрасной и несчастной графине-призраке судачили слуги, мол, граф до сих пор безутешен. Сильвии было интересно сперва – он, наверное, снова женился? Что еще про нее говорят? При жизни называли черной вдовой, теперь – надо же! – жалели.

Но ведь она не совсем умерла. «Я все еще здесь», – думала Сильвия, перебирая клавиши фортепиано. А скоро в зазеркалье окажется Найджел Солсбери, как и было задумано. Только бы он поскорее приехал.

Сильвия ждала.

И дождалась. Слуги засуетились, их стало больше: по гостиной, единственной доступной Сильвии комнате – больше ничего в зеркале не отражалось, – с утра до ночи сновали с щетками и тряпками горничные, потом подтянулась вереница лакеев с сундуками и коробами. Это могло означать лишь одно: сбежавший муженек возвращается. Наконец-то!

Сильвия встрепенулась, оживилась. Она ловила любые слухи: какой теперь мир снаружи? Что там ее граф? Женился? На ком? А что нынче в моде? Горничные сплетничали о нарядах какой-то леди Вертес, у которой кринолин оказался таким обширным, что едва не стал причиной пожара. И сама-то леди чуть не сгорела – уголек закатился ей под край платья в кофейне. Или это случилось на приеме?

Сильвия слушала и недоумевала. В ее дни кринолин был предметом злых сплетен: при дворе императрицы его носили, чтобы скрыть беременность.

Вздохнув, Сильвия оглядела свою одежду: муслиновое платье с высокой талией и глубоким декольте, расшитое золотом и серебром. Когда-то оно очень ей нравилось, в нем было удобно и легко. Но носить изо дня в день только его! «Я бы сейчас и на кринолин согласилась», – грустно думала Сильвия.

Ничего, скоро она выйдет отсюда. И тогда все эти сундуки, коробки и шкатулки будут принадлежать ей.

Через неделю семейство Солсбери наконец прибыло.

Первой в гостиную вошла новая леди Солсбери и скривилась, увидев пятно на полу. Потом подняла взгляд, осмотрела обитые алым бархатом кресла, гармонирующие с ними пурпурные портьеры и скривилась еще сильнее. К ней тут же наперегонки кинулись камеристка с экономкой и начали с подобострастием внимать: одна – какой цвет более уместен в гостиной, другая – какое платье подготовить к вечеру, чтобы сочеталось с «этим убожеством», раз уж привезти новый мебельный гарнитур и сменить портьеры до приема никто не успеет. «Убожество» обставляла еще Сильвия перед свадьбой, и ей было бы неприятно это услышать, если бы все чувства не затмило яркое недоумение: нынешняя графиня Солсбери оказалась безнадежно стара для того юнца, каким Сильвия запомнила Найджела.

Когда в гостиную вошел сам хозяин поместья, Сильвия, тихо застонав, без сил сползла на пол. Это точно был Найджел – его манеру дергать головой при разговоре и выпячивать грудь она никогда бы не забыла и ни с кем не спутала. Только прежде гладкую, цвета сливок, кожу избороздили морщины, а на месте некогда пышной шевелюры красовалась лысина. На вид Найджелу Солсбери было по меньшей мере лет пятьдесят.

– Я провела здесь тридцать лет, – пораженно шепнула Сильвия, глядя на мужа. – Я потеряла тридцать лет жизни!

И шанс выбраться наружу. Найджел Солсбери грустно посмотрел на кровавое пятно под ногами и простуженным голосом, ни к кому не обращаясь, сообщил:

– Тут что-то пролили.

Сильвия закрыла лицо руками, но до этого успела увидеть, каким презрительным взглядом смерила мужа леди Солсбери.

Следующим утром, когда семейство собралось в гостиной пить чай, Сильвия выяснила, что у Найджела и старухи-графини есть дочь Вероника – забитая, робкая девочка тринадцати лет. Красивая, если одеть ее не в белый шелк, а хотя бы в бежевый. Белый цвет делал юную леди похожей на привидение.

«Вселиться бы в нее, – тоскливо думала она. – Но как?» Нужен юноша с эльфийской кровью, или колдовским даром, или всем вместе, который отдаст за Сильвию жизнь. Однако надежда, что в ближайшее время такой посватается к леди Веронике или окажется среди ее поклонников, таяла с каждой минутой. Вряд ли у той вообще были поклонники. Сильвия смотрела, как леди Солсбери отчитывает дочь, и чувствовала раздражение пополам с возмущением: и чашку Вероника держит не так, и печенье берет неправильно, да и слишком много, два – непозволительно, даже одно не стоило. «Нет, нельзя его разламывать, что вы, дорогая моя, делаете, где ваши манеры? – вопрошала леди Солсбери, с королевским видом поднимая чашку и оттопыривая пальчик. – И не прихлебывайте! Вам еще нельзя в свет, вы меня опозорите». Найджел Солсбери смотрел на так и не прикрытое ковром кровавое пятно и витал в облаках.

Лишь однажды Сильвии показалось, что ее заметили: Вероника вдруг обернулась и посмотрела в зеркало. Они встретились взглядами. Сильвия замерла, но Вероника с вороватым видом поправила завитые локоны у виска, делающие ее похожей на пуделя, и отвернулась.

Сильвия выдохнула, приникла к стеклу и стала вслушиваться в разговор в надежде узнать хоть что-то полезное – что-то, что навело бы ее на мысль, как выбраться. Но, увы, говорила только всем недовольная графиня. Она пилила сначала дочь, потом, когда та удалилась с гувернанткой, перешла на мужа, а когда и тот сбежал, настал черед камеристки и горничных. После обеда к графине приехали подруги, такие же обиженные жизнью старухи. Вместе они принялись перемывать косточки всем подряд. Сильвия услышала даже собственное имя: леди Солсбери жаловалась, что муж до сих пор вспоминает погибшую жену. «А ведь они были в браке всего полгода!» – воскликнула графиня. «Неправда, – устало поправила Сильвия. – Месяц. За полгода я бы его точно отравила и была бы права».

Неужели и она однажды превратилась бы в такую ворчливую старуху, у которой одна радость в жизни – сплетни?

Вечером, когда гостиная опустела – графиня и ее подруги отправились готовиться к приему, – Сильвия играла на фортепиано багатель. Легкая, нежная мелодия успокаивала. Закравшаяся при виде постаревшего Найджела Солсбери мысль о том, что она застряла здесь навсегда, теперь звучала в голове все увереннее. Сильвия старалась не поддаваться ужасу: она что-нибудь непременно придумает! Нет безвыходных ситуаций, она справится. Но как?

– Кто вы?

Не прекращая играть, уверенная, что обращаются не к ней, Сильвия все же обернулась. Сквозь стекло она встретилась взглядом с юношей, копией молодого Найджела, настолько полной, что в руке он держал любовный роман некой мисс Эверджин. Золотое тиснение на обложке в виде роз, обрамляющих «Повесть о прекрасной…», Сильвия хорошо разглядела. Дальше название книги прикрывала рука юноши в белой шелковой перчатке. Во времена Сильвии носили кожаные. И шейный платок повязывали иначе, сложнее.