Мария Сафонова – Тёмный час (страница 1)
Маша Сафонова
Тёмный час
Иллюстрация на обложке AquARTis | Аквартис
© Маша Сафонова, 2025
© ООО «Издательство «Эксмо», 2026
И если можешь говорить с толпою
Иль с Королем шагать, не потеряв лица,
И если ранить друг тебя не сможет,
А верный враг считается, не льстя;
И если можешь каждую минуту бежать,
Не ослабляя бег,
Тогда Земля твоя; и в этом все, мой мальчик,
И – даже больше – будешь Человек.
Пролог
Я почти не помню своего отца: помню только его широкие плечи, толстые пальцы и раскатистый смех. Он всегда посмеивался над моим интересом к его ремеслу и каждый раз трепал меня по голове, когда я вставал на цыпочки рядом с его столом и внимательно смотрел, как отец прилаживает на место шестеренки. Я утыкался носом в грубый рабочий стол, пахнущий можжевельником и керосином, и пытался запомнить каждое отцовское движение.
– Из этого парня вырастет что-то путное, – смеялся он, наблюдая за моими неумелыми попытками соорудить какой-нибудь простенький механизм.
Часовщика лучше, чем он, на земле никогда не было и, я думаю, не будет. Наша лавочка, по моим воспоминаниям, пользовалась большим спросом, но отец почему-то никогда не брал с клиентов больше трех шиллингов, половину из которых он тратил на новые запчасти для часов.
– Они такие же работяги, как и мы, – отмахивался он от маминой брани. – Я не могу драть с них больше, чем они получают в год.
– Работай для аристократов, а не для того сброда, который топчется под нашими окнами по ночам! – требовала мать, слабо кашляя. – Ты гениальный часовщик, Гарольд, но совершенно не умеешь зарабатывать деньги!
Он был широкой души человек, мой отец.
Я помню его последний вечер в лавочке: мы вместе сидели в мастерской, и я в который раз пытался собрать свои первые часы. Каждый год, в конце октября, отец учил меня ремеслу, и каждый год в этот день в глазах отца, обычно скрытых за очками-лупами, я видел тревогу и страх. Он пристально наблюдал за процессом, нервно теребя усы, но стоило мне уложить какую-то детальку не туда, он сразу становился спокоен.
Кажется, это произошло, когда мне стукнуло четырнадцать. Время близилось к полуночи, и отец поджег свою любимую керосиновую лампу. Она была грязная и чуть помятая с одного бока.
– Ну же, Чарли, – говорил он, подтрунивая надо мной, – не бойся ты, прилаживай сюда эту пружину. Да не трясись ты так, это пустяковое дело, Чарли.
В прошлом году я почти собрал часы: только с пружинкой не смог совладать. Она размоталась, и весь механизм пошел насмарку. Я помню, как облегченно и одновременно удрученно вздохнул отец, тихо проговорив: «Ну, это дело нехитрое, это мы поправим». А потом, когда мы выходили из мастерской, он сказал, глядя в мои отчаявшиеся глаза:
– У нас есть еще немного часов, мой мальчик. Ты обязательно всему научишься и пойдешь еще дальше, чем я. Иначе и быть не может.
Я даже представить себе не мог, что он на самом деле имел в виду.
В ту злополучную ночь я сидел за столом, держа длинным серебряным пинцетом медный импульсный камень. Я смазано и неуклюже положил его на тонкую ось. Колыхнулось пламя в треклятой папиной лампе. Я сжал зубы и аккуратно поправил камень на оси. Ось не шевельнулась. Медленно я положил сверху баланс. Баланс слабо качнулся, но тут же пришел в норму.
Резкий порыв ветра ударил в стекло, а откуда-то снизу, как будто бы из-под пола, пронзительно завыли собаки. Огонь снова дрогнул. По стене метнулась вытянутая тень.
– Не бойся, – вдруг шепнул отец, – продолжай. Дело за малым. Ты вот-вот станешь настоящим часовщиком.
Он был взволнован, глаза его лихорадочно блестели. Оставалось самое сложное: положить на баланс спираль. После мне осталось бы только закрепить ее колонкой и вставить механизм в медный корпус…
Собаки завыли громче. Ветер с новой силой ударил в оконную раму, и та жалобно и надрывно затрещала, стекла пронзительно зазвенели. Я с испугом уставился на отца: он был бледен и что-то бормотал себе под нос, не отрывая взгляда от моих неоконченных часов.
– Ничего не бойся! – вдруг воскликнул он, перекрикивая звон дрожащих стекол. Резко он поднял глаза на меня и тише, так, что я еле расслышал его слова, сказал:
– Наши часы закончились, мой мальчик. Докажи им, что ты достоин стать мне заменой.
Пинцет в моей руке слегка дрожал, когда я подцепил спираль. Выли собаки. Окно скрипело и звенело под натиском невесть откуда взявшегося ветра. Пламя внутри лампы сходило с ума и рисовало на стенах вокруг тени. Я увидел, как по столу ползет вытянутая черная рука с длинными пальцами. Она тянулась к моим часам, а я не мог вымолвить ни слова: мне предстояло установить спираль. Вот где я был в тот момент всеми мыслями. Там и только там.
Шум усиливался, бегущие по стене тени нашептывали слова на языке, мне неизвестном. Мир остановился вокруг меня. Я, практически не дыша, опустил спираль на ось, и она мягким завитком легла на баланс.
Он даже не качнулся.
Это значило только одно: у меня получилось.
Свистящие голоса закричали, завыли в ушах, заглушая мои собственные сбивчивые мысли. Я не мог отмахнуться от теней, да и не было в этом смысла. Мне оставалось совсем чуть-чуть: закрепить циферблат, установить стрелки и поместить часы в корпус…
Резко все смолкло. Тени застыли на стенах, будто напряглись в ожидании.
Передо мной лежали мои первые, настоящие часы.
Я дрожащей рукой потянулся к заводному ключу и пару раз его крутанул. Секундная стрелка дрогнула и побежала по кругу. Отец завороженно смотрел на плавные движения стрелки и широко улыбался.
– Ты сделал это, Чарли, – довольно проговорил он. – Ты сделал это.
«
Керосиновая лампа вспыхнула, на секунду осветив всю мастерскую, и с оглушительным треском взорвалась. Комната погрузилась во мрак, а я чувствовал, как сильно саднит щеку.
Тени смолкли.
– Что происходит?.. – наконец спросил я. Мой голос, кажется, дрожал. Я напряженно всматривался в ночную темень, но ничего не видел. – Отец, скажи, что происходит?..
– Запомни, сын мой, – сквозь темноту я не видел его, но отчетливо слышал торжественный и восхищенный голос, – принимай в лавке всякого, кто придет после заката; берись за любую работу, сколь сложной она тебе ни казалась бы; не проси денег больше, чем три шиллинга, и никогда не покидай лавку, если этого не требует клиент. Мой мальчик, прошу, заботься о своей матери, работай в мастерской не покладая рук, и не забывай о часовом деле. Скоро они начнут приходить. Не бойся их и веди себя достойно. Теперь эта лавка твоя, Чарли.
«
Темноту перебил слабый звук колокольчика, уведомляющего о приходе клиента.
– Иду! – крикнул отец и тяжелыми шаркающими шагами направился в лавку. – Я оставил преемника, я готов!
Под его ногами хрустели осколки от стеклянной лампы.
Чей-то низкий голос назвал отца по имени, и он рассмеялся. Не раскатисто и добродушно, как он обычно смеялся, когда я путал местами барабан и заводное колесо, а устало и глухо. До рассвета я не мог двинуться с места. По стенам бегали черные силуэты, и я слышал, как они разговаривают на своем, неизвестном мне языке.
Во второй раз колокольчик у двери так и не прозвенел.
Наутро ни отцовского дорожного плаща, ни башмаков в мастерской не оказалось. Все его вещи пропали из дома так, будто их никогда и не было. Все, что мне осталось в память о нем, – лупа-очки, потрясающие воображение любого часовщика.
С тех пор я больше не видел отца. Его исчезновение будоражило, заставляло метаться в кошмарах в поисках ответа на загадку, которую мне толком никто и не задавал. Я понимал, что отец, против моей воли, сделал меня заложником какой-то игры, но я даже не подозревал, какой именно. Мне были нужны – до невозможности – хоть какие-то зацепки. Но моя милая мама вдруг позабыла обо всем, что было связано с отцом, и только имя «Гарольд» отзывалось в ее глазах слабым, почти тлеющим огоньком. На все мои расспросы она лишь качала головой и то и дело спрашивала, что я имею в виду.
Та роковая ночь сделала меня не только обладателем длинного, идущего через всю щеку шрама, но и хозяином часовой лавки со странным названием «Темный Час».
С этого все и началось.
Замки и цепи
Прошло пять лет прежде, чем я смирился с загадочным исчезновением отца. Больше я ничего о нем не слышал, да и таинственные «они» не спешили появляться на пороге «Темного Часа». Жизнь шла своим чередом, будто ничего и никогда не происходило. Только изредка, когда воспоминания о злополучном октябрьском вечере настигали меня, я чувствовал смутный страх. Казалось, что кто-то из тени наблюдает за каждым моим шагом.
Я много работал в лавке: исправно чинил маленькие дамские часики, ремонтировал испорченные звенья в цепочках. Время от времени мне становилось скучно, и в моменты тоски я мастерил детские заводные игрушки. Когда появилась мода на крошечные паровозики, двигающиеся исключительно на паровом двигателе, я преуспел и в этом. Потом пришлось научиться открывать и чистить старые замки и заменять камни в кольцах и браслетах. Словом, брался за все, до чего дотягивались руки – руки неугомонного подростка, запертого в часовой лавке. Но, как и завещал отец, я никогда не просил за свои услуги больше, чем три шиллинга.