Мария Руднева – Истина короля (страница 25)

Он никогда не был в планах генерала Люя.

О нем никогда не говорили.

Притом что Габриэль Мирт стоял в шаге от короля большую часть жизни.

Это вызывало определенное любопытство, и Цзиянь сам удивился тому, что интерес этот возник в его сердце – как он думал, давно остывшем к любым политическим играм. Не иначе как Джеймс обладал способностью поджигать взглядом все, с чем соприкасался.

Да, решительно кивнул сам себе Цзиянь. Проще всего обвинить во всем Джеймса. С этого он и начнет.

…подготовка к Ежегодной Выставке достижений идет своим чередом, и, казалось бы, о чем мне волноваться? У меня ведь есть буквально все. В отличие от многих других участников, у меня есть покровители, готовые за меня договариваться обо всех нюансах и даже построить мне ангар.

Слышал, что в этом году чудовищно подняли взносы для участников. И это так они собираются развивать науку?

Что до меня – если бы кто-то поинтересовался моим мнением на этот счет, хоть этого никто не делает, а стоило бы! – наука должна быть доступна всем. И таланты, особенно самобытные самородки, должны иметь возможность попасть на Выставку и представить свое изобретение в любом случае! А не заплатив баснословную сумму…

В целом Выставка вызывает у меня все больше и больше вопросов. Я был ослеплен своим делом и восхищен открывающимися перспективами, и теперь мне стыдно, признаться, за того Габриэля, который вел эти заметки еще пару месяцев назад.

Здесь я должен поблагодарить детей Даннан за судьбоносную встречу с Амелией, которая не только решительна, но и умна, проницательна… И красива, хотя, как она меня просветила, не стоит судить женщину по красоте, ей может быть это неприятно: когда мужчина оценивает уместность шляпок и туфель, в то время как женщина своим умом пытается чего-то достичь. Амелия много рассказывает мне о женщинах, которые творят чудеса в области науки! Но пока это не выходит за пределы узкого круга заинтересованных. Не говоря уже о таких перспективах, как участие в Выставке. Я обещал Амелии, что, как только мы закончим с паровой машиной (не только представим ее, но и должным образом запустим железную дорогу… и не одну, мои амбиции простираются до Эденесбурха и дальше, дальше!..), так вот, когда мы закончим наше общее дело, я обязательно составлю кому-то из ее знакомых протекцию. Так, постепенно, мы сделаем науку доступной для всех. Само присутствие Амелии придает мне сил для свершений. Кажется, я готов сдвинуть мир.

Поуп смеется, когда я читаю ему заметки вслух. Говорит, про Амелию я пишу теперь больше, чем про паровую машину. А я считаю, что, наоборот, недостаточно времени уделяю ей. Думаю, что должен пригласить ее на ужин. Отблагодарить за все, что она делает для меня.

Что до паровой машины: чем ближе Выставка, тем сильнее я ощущаю свою беспомощность. Мне совершенно не хватает рук! А из-за скандала с лордом Дарроу я решительно отказываюсь искать помощи в клубе. Пожалуй, стоит дать объявление в газету. Довольно смелый шаг… Но я люблю рисковать. Возможно, еще несколько судьбоносных встреч не будут лишними…

Итак, решено – пишу объявление. Но как его составить? О, я могу собрать любой двигатель, но, когда дело доходит до взаимодействия с людьми, я чувствую, что у меня немеют руки. К ним нужен особый подход – не такой, как к механизмам. Люди… всегда были непостижимыми для меня. Однако я справлялся и не с такими трудностями. Поуп принес чай. Самое время взяться за работу…

Глава 11

Слово и дело

Адам Сентер – Джеймс Блюбелл, прикрывающийся удачной личиной, – расположился в своем любимом бельведере в розовом парке. Раскинувшись на мраморной скамейке, на которую Ронни предусмотрительно положил бархатные подушки, он не спеша перебирал страницы газеты, выискивая для себя что-то интересное или же полезное.

Рядом с ним лежала целая кипа газет – вместе с утренней прессой он прихватил пару вчерашних газет с целью вырезать из них заинтересовавшие его места. Таких было немного: объявление о помолвке дочери председателя Парламента Чэйсона Уолша, сообщение о восстановлении работы шахт по добыче угля и полный боли и отчаяния призыв о помощи одинокого гения. Послание Габриэля Мирта он осторожно вырезал швейными ножницами и ими же придавил к столу, чтобы особо рьяный порыв ветра не унес листок.

– Что это, сэр? – робко поинтересовался Ронни.

Мальчик принес чай и пару домашних булочек. Это стало молчаливой традицией – Ронни и его семья хотели выразить почтение Джеймсу, и тот не счел возможным отказаться. Тем более в его деле, как бы он ни хотел сделать все один, понадобятся помощники. И Ронни прекрасно подходил на эту роль – исполнительный, честный и верный. Последнее важнее всего – где в раздробленном парламентской машиной реформ Лунденбурхе Джеймс нашел бы еще такое верное сердце.

– Это? Один изобретатель пытается сдвинуть эту неповоротливую страну с места. Признаюсь, с удовольствием посмотрю, как у него это получится.

– А кого он ищет, сэр?

– Кого? Наверное, тех, кого искал бы любой другой изобретатель, метящий повыше: хороших механиков, крепкие руки, горящие энтузиазмом сердца…

Вот ирония, подумал Джеймс, что два человека одновременно жаждут одного и того же. Как жаль, что не все можно отыскать, просто дав объявление в «Вести Тамессы».

– Надеюсь, у него все получится, – искренне сказал Ронни, изучая заметку. – А это правда, что в этой… паровой машине будет женщина? И что она будет управлять ею, как мужчина лошадью?

– Скорее как мужчина кебом, – улыбнулся Джеймс. – Было бы интересно посмотреть на это. А тебе?

– Еще как, сэр! Жаль, что на эту Выставку надо покупать билеты. У меня есть некоторые накопления, но билет очень дорогой, а отец никогда не позволит потратить деньги на такого рода дела. Глупости, скажет, вот и весь разговор.

– Однако… Думаю, тебе не пришлось бы тратить деньги, вздумай ты кого-то сопровождать?

– Вот дела… Кого бы я мог сопроводить, сэр?

– Например, меня? – Джеймс едва не рассмеялся, глядя на растерянное лицо мальчишки. – Возможно, я соберусь туда и как-нибудь возьму тебя с собой.

– О! Это было бы так интересно! А вам туда зачем, сэр?

– Я хочу стать меценатом. Знаешь, что это?

– Знаю, сэр. Отец говорит – когда деньги девать некуда, тогда и… ой!

Джеймс не выдержал и расхохотался в голос.

Он уже объяснял Ронни, что находится здесь инкогнито и не собирается никому раскрывать свою личность – ему пришлось выдержать этот разговор после объявления намедни Парламентом права на смерть. Сначала, правда, он выпил полбутылки бренди в своей мансарде под крышей. Возможно, если бы не бренди, он бы не рискнул настолько довериться тринадцатилетнему сыну садовника.

Однако что-то в этом определенно было.

И определенно так было веселее, чем вершить судьбу мира в одиночку, подобно героям древних баллад.

– У меня в самом деле есть деньги, которые я хотел бы вложить в развитие науки. Видишь же, как мало я могу в моем положении? А я всем сердцем радею за Бриттские острова. Это же мой дом.

– Вы очень щедрый человек, сэр, – сказал Ронни. – Матушка говорит, у вас большое сердце.

– Твоя матушка очень добрая женщина.

– Я скажу ей это! Она будет счастлива, что вы такое сказали!

Джеймс улыбнулся.

Может быть, он и вправду возьмет с собой Ронни – не в сам день открытия, конечно, но потом… Когда все утихнет. Потом.

Несколькими часами позже Джеймс Блюбелл прогуливался по набережной взад и вперед, время от времени поглядывая на часы. По-хорошему, ему не следовало бы носить эти часы-луковицу, надежно отсчитывающие минуту за минутой, в людных местах. Ему следовало вообще избавиться от них, как от слишком приметной вещи, вещи знакомой, столь часто демонстрируемой ранее.

Но он не мог избежать искушения…

Часы подарил отец на десятилетие, и с тех пор юный Джеймс не расставался с ними ни на миг. Носил в кармашке жилета на всевозможные мероприятия и постоянно пользовался возможностью незаметно, как ему казалось, подсмотреть время. Его завораживало, как черные острые стрелки медленно крутились по белому циферблату с высеченным серебром гербом Блюбеллов на ней. Сама луковица часов выглядела произведением искусства. А главное, часы издавали звуки, они щелкали, тикали и стали, наверное, первой любовью юного принца – любовью, которая после переросла в настоящую страсть к часовым механизмам.

Часы, конечно, были с ним, когда начался бунт.

Единственная вещь, которую он смог забрать из дома, перед тем как его дом рассыпался в прах. Сам Вороний дворец, где они когда-то жили, еще стоял. Как и дворец правления – возвышался, величественный и прекрасный, на противоположном берегу Тамессы. Точно могильный камень, выточенный руками искусного мастера… Воистину искусного: Джеймс точно знал, что фэйри приложили руку к постройке обоих зданий много веков назад.

Но Вороний дворец был всего лишь местом, где королевская семья жила – и погибла от рук негодяев, которые заняли помещение и наслаждались незаслуженным богатством.

Настоящим сердцем Лунденбурха стал Парламент, основанный Чэйсоном Уолшем во дворце правления.

Символ красивой, свободной власти. Люди освобождены от гнета короля-тирана и вольны сами вершить свою судьбу! Давайте созидать, а не разрушать! О, как смешно звучат эти призывы теперь, когда спустя шесть лет все стало гораздо хуже, чем было.