Мария Руднева – Истина короля (страница 14)

Ортанс присел на валяющийся неподалеку деревянный ящик. Цзиянь остался стоять.

– Как думаешь, что-нибудь получится из этой затеи? – спросил он.

Ортанс покачал головой.

– Давай дождемся ответа от Шершня. Что-то разладилось здесь, раз такие предосторожности. Что-то происходит…

– Веришь в народные приметы?

– Народные или нет, но, если низшие слои общества напряглись, наверху могут полететь головы. Вполне возможно, здесь что-то знают. Но ничего и никогда не скажут нам.

Тем временем снаружи раздались торопливые шаги.

Вбежал мальчишка.

– Ну, что? – неторопливо спросил Ортанс, поднимаясь со своего ящика. – Удалось?

– Только ради тебя, Джон Ортанс, и старой дружбы, – раздался низкий, хриплый голос.

Следом за мальчишкой в барак вошел высокий, широкоплечий бородач. В зубах у него была сигара, закатанные рукава рубахи обнажали несколько крупных татуировок.

– Добрый вечер, Шершень.

– И тебе не болеть. Дюк сказал, тут биомеханическая работа неплохая. Я решил взглянуть сам.

Он подошел к Цзияню почти вплотную, и Ортанс подавил в себе желание одернуть его – слишком сейчас было важно хорошее отношение этого человека. Хоть и противно донельзя.

Цзиянь, видимо, с теми же мыслями, стоял не шелохнувшись. Шершень провел мясистым пальцем по металлической заплатке на лице, потом взял руку и без всякого пиетета повертел туда-сюда запястье, рассматривая механизм.

– Неплохо, определенно неплохо. Тонкая работа. Хань? Здесь таких не делают. Даже он не сделает.

– Хань, – ответил Цзиянь, и Ортанс поразился его выдержке – голос звучал спокойно и ровно.

Истинный дипломат.

Правда, после того как Шершень озвучил сумму, все спокойствие схлынуло с лица Цзияня. Он отозвал Ортанса в сторону и зашептал на ухо:

– У меня нет таких денег, Джон!

– Но он сказал, что может достать материалы. Только он. Больше никто!

– Вы ему верите?

Ортанс задумался.

– До сих пор у меня не было причин сомневаться в его порядочности. Честь контрабандиста – тоже честь. В Улье живут по своим законам, но соблюдают их. Шершню нет причины лгать нам: ни насчет возможности получить товар, ни насчет цены. Он берет столько, сколько надо. По крайней мере, так было раньше.

Цзиянь покачал головой.

– У меня нет таких денег. Нам надо идти.

– И оставить вас донашивать разваливающиеся на глазах протезы, чтобы вы в конце концов остались вообще без руки и головы? – нахмурился Ортанс. – Это совсем не по мне.

– Вы что, не слышали, какую сумму он назвал? – в голосе Цзияня вновь прорезался ханьский акцент.

Ортанс понимал его прекрасно: выходцу из Хань, живущему на грани легальности, и без того непросто сводить концы с концами, и порой он задавался вопросом, на что его друг живет, всякий раз одергивая себя: не его дело.

У него самого дела шли неплохо, спрос, легальный и не очень, на услуги механика только возрастал, но суммы, озвученной Шершнем, он не собрал бы и за год работы.

Им с Цзиянем нужно чудо.

А еще – ему нужен этот товар, понял Ортанс, глядя, как Цзиянь в задумчивости ковыряет винт в запястье, окончательно разбалтывая и без того шаткое крепление.

– Мы согласны, – сказал он, резко разворачиваясь к Шершню. – Но дай нам время.

– Месяц, – отрезал Шершень. – Из моей большой любви к тебе, Джонни. И из интереса – что ты сделаешь потом с ними, как подлатаешь это. Работа непростая, но и постарались, чтобы привести механизмы в негодность, тоже очень хорошо. Твой дружок любит неприятности?

Ортанс промолчал, хмурясь.

– Можешь не отвечать, – продолжил Шершень. – Но пусть держится подальше от таких передряг. А через месяцок подходите сюда же, Дюк расскажет, что сделать с деньгами. Но помни: всю сумму сразу, ни центом меньше. Иначе… Согласен?

Ортанс, конечно, был согласен – условия ставил не он, и ничего иного не добился бы при всем желании.

Назад возвращались молча.

Темнота, в которой чувствовалось желание напасть и сожрать пришельцев, отступила – не иначе как работа Шершневых приспешников. Кому понравится срывать чужие сделки там, где это каралось законом? Перехвати до, убей, обдери до нитки, но как только ударили по рукам – это становилось табу.

– Джон, не следовало… – начал было Цзиянь, но Ортанс остановил его жестом.

– Этой мой выбор, друг мой. Значит, я деньги и найду. Не думайте об этом, и ради всего, постарайтесь больше ничего с собой не сотворить. Один месяц. Вы справитесь?

Цзиянь тихо улыбнулся.

– Возможно, это будет сложнее, чем я могу предположить.

…кому только пришло в голову назвать корабль «Байняо» – «Белая птица», – когда это самый что ни на есть тугой, тупоумный мул!

Каждый мой день здесь сопровождается чудовищными страданиями. Эта наверняка проклятая всеми богами – и бриттскими, и ханьскими – посудина взлетает над бушующими волнами так высоко, словно и вправду намеревается взлететь.

Я все больше времени провожу взаперти в каюте. Порой жалею, что отказался от навязанного Люй Шанем сопровождения, порой – и второе происходит намного чаще – несказанно радуюсь этому.

Люй Шань считает, что я безумец. Что мой план, мои идеи и мечты годятся лишь для неоперившихся юнцов. Так и сказал! Неоперившихся. Ха. Я давно не юнец. Я не был им тогда, когда бандиты, называющие себя революционерами, вторглись в мой дом. Не был им, когда бриттские корабли расстреливали порт. Но вот стоило мне решить наконец взять дело в свои руки, и Люй Шань забегал, как наседка.

Мне лестно, что моя кровь столько значит для Хань – больше, чем для любого бритта в эти хмурые дни.

Но я не могу отсиживаться в безопасности, зная, что мой народ живет под правлением угнетателей. Они утопили в крови моей семьи свою доблесть и честь, но я – сохранил. С тем и вернусь к ним, взывая к справедливости.

На корабле больше ханьцев, чем бриттов. А бритты не обращают на меня внимания – наверняка их сбивает с толку мой наряд и прическа. Как легко стать невидимкой. Как быстро забывают портреты правителей. Что ж, мне это на руку.

Люй Шань не отпустил меня без денег, документов и почти отеческих наставлений – и последнее мне дороже всего. Их с моим отцом связывала дружба столь крепкая, что впору было считать их нареченными братьями. И вот теперь, когда я остался совсем один – не считая Андерса, поскольку ни за что на свете не унижусь до того, чтобы просить помощи у предателя! – когда я остался совсем один, приятно сознавать, что для кого-то я член семьи.

Но даже его тепло не способно удержать меня от моей цели. Особенно после того, что они сделали с моим единственными близким другом. Особенно после того, что сотворили с моей семьей.

И даже этот треклятый шторм не заставит меня передумать…

Глава 6

Голубые колокольчики

Он был образцом джентльмена: сшитый по фигуре сюртук светло-песочного цвета сидел идеально, ботинки начищены до блеска, длинные черные волосы аккуратно собраны на затылке, шею украшает шелковый платок с булавкой. Цилиндр из темно-коричневого фетра и трость с набалдашником в виде головы дракона дополняли картину. Он словно сошел со страниц модных журналов. Несомненно – принадлежал к высшему обществу. Восхищал прохожих, приковывая взгляды. Словом, достойно влился в лунденбурхское общество, ценящее внешнее сильнее нутра.

Трость мистер Сентер увидел случайно – в витрине антикварной лавки – и немедленно предложил за нее старику-владельцу втрое больше названной им цены. Трость минской династии – сокровище, которым на памяти Адама Сентера никому не удавалось еще завладеть. Работа мастера Цю Шайтао. Редчайшая, одна из предсмертных его тростей, всего их было четыре: с головами тигра, феникса, черепахи и дракона. И вот одна из них по совершенной случайности попала к нему в руки. Мистер Сентер, хоть и не склонен был ждать подарков судьбы, предпочел счесть приобретение добрым знаком.

Он вел себя как хищник, попавший на чужую территорию, – осматривался, принюхивался, обживал квартиру в мансарде на Ризен-стрит. Каждый день прогуливался вверх-вниз по улице, забредая все дальше и дальше: слева Роуз-парк, справа широкая Одиллия-стрит, чьи булыжники день за днем дробили конские копыта. Здесь в любое время суток было шумно, грязно, голуби и вороны дрались за краюху хлеба, брошенную торговцем с лотка, и мистер Сентер с горечью в сердце думал, что королевские вороны тоже теперь остались без присмотра. Что бы сказал на это Птичник фаэ… Впрочем, вряд ли он покинет Холмы теперь, когда некому открыть проход снаружи, используя Право крови.

Парк был огромный, прекрасный и зеленый, весь увитый виноградом. Кусты роз росли повсюду и аромат их заглушал гниющую вонь сточных канав. Дети из богатых семей прогуливались здесь с гувернантками и учителями, дети нищих – побирались у изящных скамеек, собаки с веселым лаем гоняли кошек, а мистер Сентер полюбил проводить здесь время со сборником поэм о фаэ – книгой, с которой он не расставался последние шесть лет.

Так было в то утро. Мистер Сентер подхватил трость, книгу и отправился в парк, намереваясь провести время за чтением. Чтение отвлекало, помогало принять решение и обдумать дальнейшие действия.

В конце концов, он здесь уже третью неделю, а до сих пор ни на шаг не приблизился к заветной цели.

Компания рабочих на другой стороне улицы с первой же секунды привлекла его внимание. Не тем, что в рабочие часы кто-то из рабочего класса может позволить себе прогуливаться по центру города – после Призыва Просвещения стало возможным все, что угодно, кажется, и чем только люди ухитрялись зарабатывать себе на жизнь? – но тем, что они делали. Обступив человека – кажется, мужчину, на юную мисс создание не было похоже, – они собирались начать отвратительную, бесчестную драку. Отвратительную – потому что трое намеревались избить одного. Бесчестную – потому что сдачи их жертва давать не собиралась.