Мария Руднева – Холмы Каледонии (страница 48)

Юй Цзиянь и Джеймс к тому времени отошли подальше вдвоем, опасаясь, что снова придется что-то делать. Правда, опасались они по совершенно разным причинам. Если Джеймса отвращал вид машинного масла на манжетах, то у Цзияня было чувство, что еще немного – и рука выйдет из пазов и порвет нервные окончания, окончательно похоронив мысль о том, чтобы нормально функционировать.

– Болит? – конечно, это не укрылось от взгляда Джеймса.

– Нет. Все в порядке.

Цзиянь ненавидел признавать свою слабость.

Не перед Джеймсом.

Только не перед ним.

Джеймс налил вина в два кубка и принес один Цзияню.

– Вино помогает, когда ничего не болит, – с сарказмом пояснил он.

Цзиянь прикрыл глаза и молча выпил.

– Чего вы сюда потащились? – Казалось, Джеймсу просто скучно, и он нашел себе жертву для расспросов.

Но Цзиянь видел его насквозь.

Видел его одиночество и отчаяние.

Видел боль человека, за которым никто не пришел.

– Я не мог и не хотел оставить мистера Мирта в беде, – объяснил Цзиянь. – Мы не знали, что с ним. Не представляли, что с дирижаблем. Но хуже не это. Мы знали, что он все равно отправится сюда.

– Вы же в курсе, что вас могли так запутать, что вы, даже не входя в Холмы, заплутали бы навечно в Ламмер-Море? – словно бы вскользь спросил Джеймс.

– А лучше было бы, если бы мы сидели дома и резались в вейци? Нет, так не пойдет, друг мой. И вы знаете почему.

– Потому что Габриэль Мирт во всем лучше меня, не так ли, дорогой мой Юй-эр? – Губы Джеймса растянулись в кривой усмешке. – Даже зная, что Холмы Каледонии – единственное место, где я могу найти укрытие, никто из вас не сделал и шагу мне навстречу. Изгнанник и изгой – для всех…

– Разве вам плохо тут живется? – спокойно возразил Цзиянь. – Здесь вам оказывают почести, которых вы достойны. Здесь все принимают вас как короля людей, пусть и некоронованного. Здесь вам не надо убивать или умирать, чтобы добиться своего. Но вы все равно рветесь наружу, чтобы быть подстреленным, как беспомощный олень. – А Габриэль в это время пытается в очередной раз спасти Парламент, – Джеймс отвернулся. – Это несправедливо. Вы должны были быть на моей стороне. И ты, и он.

– Простите, друг мой, но я теперь на своей собственной стороне, – вежливо, но твердо сказал Цзиянь. – Мою преданность много раз испытывали. Я дорого за нее заплатил. Теперь я живу только свою жизнь. Простите.

Джеймс ответил ему долгим тоскливым взглядом.

Когда-то Цзиянь готов был отдать за него жизнь.

Когда-то он практически отдал ее.

Джеймс до сих пор не расплатился.

– Я поговорю с Кехтом, – сказал он. – Пусть посмотрит вашу руку. Отрастил же он когда-то новую для Нуады. Думаю, и с вашей проблемой справится.

И, прежде чем Цзиянь успел возразить, повернулся на каблуках и пошел прочь.

Джон Ортанс и мисс Амелия сидели на носу гондолы и пили чай, заваренный Поупом.

– Как вы думаете, – спросил Ортанс, не отрывая жесткого взгляда от разговаривающих Джеймса и Цзияня, – мы когда-нибудь покинем Холмы?

– Когда-нибудь покинем, – устало ответила мисс Амелия, убирая со лба выбившуюся из косы прядь. – Хорошо бы перед этим выспаться.

Ее костюм, а теперь и лоб, были так перепачканы углем и машинным маслом, что она больше походила на портового рабочего, чем на саму себя.

– Мистер Мирт не отказался от своего плана?

– Нет. Хотел сегодня вечером переговорить с королем. И… Как я понимаю, он хочет идти один.

– Он хотел идти один раньше, – нахмурился Ортанс. – Потому что боялся вести нас в Холмы. Но мы все уже здесь. Целы и невредимы. Для чего ему непременно преодолевать это в одиночку?

Мисс Амелия закусила губу:

– Мне… кажется, только кажется, и я могу ошибаться, но, возможно, он понимает, что неправ. И не хочет делить эту неправоту со всеми нами.

– Вы считаете, Уолш должен умереть? – прямо спросил Ортанс. – Он же еще достаточно молод, просто эта болезнь…

– Всему свое время и свой срок, – тихо сказала мисс Амелия. – Яблоня отцветает, как бы мы ни хотели продлить час ее цветения, но затем она приносит плоды. Может быть, и Чейсону пришла пора отцвести? Кто знает, какие плоды перемен это принесет.

– Признайтесь, вам не близка идея того, что он хочет подготовить преемника? – понизил голос Ортанс. – Со мной вы можете быть честны.

– Ох, Джон… – она допила чай и отставила в сторону блюдце с чашкой. Поуп немедленно наполнил ту снова. – Я не политик. Я всего лишь дочь изобретателя, довольно смелая, но все-таки житейски неопытная и, наверное, даже глупая…

– Очень умная мисс, – возразил Поуп, и Ортанс закивал, соглашаясь. – И красивая!

Мисс Амелия тихо рассмеялась:

– Хватит, засмущали! Мы же не обо мне говорим… Так вот, я не политик, но я видела Призыв Просвещения. Видела, как он колесом проехался по судьбам людей, сминая их жизни, ломая кости и сращивая обратно. Кому повезло, у того все срослось, кому нет – как моему милому папочке – увы. Все пошло в костер перемен.

– Должно быть, вы ненавидите Уолша, – не спрашивая, сказал Ортанс.

– Я не хочу ненавидеть никого, – отрезала мисс Амелия. – Я не могу отрицать, что это монархия довела людей до такого кошмара. Монархия, в которую ее превратил король Блюбелл. И сейчас я вижу только то, как Чейсон создает вокруг себя такую же монархию. В Парламенте заседают только согласные с ним политики, которые вместе проводили Призыв. Разве звучат там другие голоса? Я не слышала ни разу за семь лет. В чем власть народа? И вот теперь – разговор о преемнике. Это же наследование! Чем это отличается от правления Блюбелла? Народ опять молчит, а все решают несколько человек!

– Здесь я полностью с вами согласен, – Ортанс подпер кулаком подбородок. – А Мирт об этом знает?

– Я не говорила с ним. Я… не могу, – мисс Амелия опустила глаза. – Он тащит на себе такую ношу. Скован по рукам и ногам договорами и обещаниями. Мне кажется, он сам запутался, и я не уверена, что смогу распутать эти сети, не порвав их.

– Но, мисс, – усмехнулся вдруг Ортанс, – Диан Кехт же буквально полчаса назад сказал, что сеть не надо распутывать – ее надо просто заменить!

Легко сказать – просто заменить сеть. Дирижабль – неживой, бессловесный, душой не обладающий, с ним можно делать все, он сопротивляться не будет. Что-то мне подсказывает, что Габриэль, в отличие от своих изобретений, не поддается простому ремонту. Если бы с людьми было так же просто, как с карманными часами или парофонами! Если бы можно было разобрать на части, все поправить и собрать обратно, но уже без боли, тяжких мыслей, выборов и всего иного, что делает жизнь порой неподъемной для хрупких человеческих плеч.

И не человеческих тоже. Пусть Габриэль и фаэ – но я отчетливо вижу здесь, как он от них отличается. Прежде я не задумывалась, как он так, всю жизнь, живет на границе – слишком фаэ для смертных, слишком человек для фаэ. Уверена, реши он остаться в Холмах – и здесь бы быстро нашел для себя занятие, но не покой.

Такова деятельная натура – всегда гонима вперед желанием недостижимого, вечно отчаянно жаждущая передышки и никогда ее не получающая.

Если бы я могла оказаться для него холодным озером, местом отдыха, минутой забвения – я бы все за это отдала не задумываясь…

Глава 20. Договор

Утром следующего дня мистер Мирт и мисс Амелия обнаружили, что для них приготовили чистую одежду.

– Как кстати такая забота! – воскликнула мисс Амелия, держа на вытянутых руках длинное бархатное платье и рассматривая вышивку. – Мой костюм весь в машинном масле, я не смогла бы его сегодня надеть. Кажется, его забрали почистить. Надо не забыть потом поблагодарить каждого из фаэ, кто делает наше пребывание здесь настолько спокойным, что не нужно беспокоиться о таких насущных делах, как поиск прачечной!

Габриэль же с сомнением рассматривал темные бархатные штаны. В отличие от средневекового кроя платья для мисс Амелии, ему принесли почти точную копию костюма, в котором щеголял Джеймс: тот же странный силуэт, в котором современность смешалась с традицией; сюртук с длинными полами, бархатный жилет, узкие штаны и высокие мягкие сапоги на шнуровке. Все сидело на мистере Мирте как вторая кожа, и видно, что сшито было по его меркам, с умением и мастерством.

– Выглядите как настоящий фаэ, – поддразнила его мисс Амелия.

Мистер Мирт бросил взгляд в зеркало, хмыкнул и завязал волосы в подобающий джентльмену хвост.

Мисс Амелия тем временем справилась со шнуровкой по бокам платья и теперь осматривала себя со всех сторон. Волосы она пока не заплетала, и ей казалось, что можно пренебречь приличиями и оставить каштановую волну свободно разливаться по плечам.

Если даже королева Идберга так ходит – она может себе позволить! Ведь говорят же – в Роме веди себя по-ромски!

– Кажется, меня вполне мог бы нарисовать Милле или Уотерхаус, как вам кажется? – спросила она, не отводя взгляда от своего отражения.

– Как вы только запоминаете всех этих бесконечных художников, – рассмеялся мистер Мирт. – По мне, все они одинаковые и пишут одинаковых женщин. А вы – уникальна. И куда более напоминаете старые рыцарские портреты, на которых изображали королеву Гвендолин.

– Такой комплимент сложно не принять, – улыбнулась мисс Амелия. – И в этом платье так удобно! Напомните, почему мы перестали такое носить?

– Потому что ужасный патриархальный мир решил возвести страдания женщин в абсолют, – хмыкнул мистер Мирт, уже успевший поднатореть в риторике суфражисток: некоторые из которых были особенно радикальны. – А вы не в обиде, что вам принесли платье, а не мужской костюм?