Мария Руднева – Холмы Каледонии (страница 20)
Глава 9. Роуз-парк
Прошло уже много лет с тех пор, как Юй Цзиянь покинул Шанхай и обосновался в Лунденбурхе, а Роуз-парк все так же оставался его самым любимым местом в городе. Несмотря на печальные воспоминания, с которыми теперь неотрывно были связаны старинный бельведер и пышно цветущие голубые колокольчики у пруда рядом с ним, Цзиянь все равно находил здесь покой и умиротворение. Особенно когда удавалось вытащить на прогулку домоседа Ортанса, который сутки напролет мог проводить в мастерской, согнувшись в три погибели над какой-то особо непокорной деталью.
К тому же прогулка в сколь-либо приличное место требовала от Ортанса не только расстаться с дорогими его сердцу механизмами, но и переодеться во что-то, отличное от фартука механика и старой рубахи, покрытой масляными пятнами так густо, что сложно было поверить в то, что изначально она была белой. Но Цзиянь был неумолим – особенно в те моменты, когда ему во что бы то ни стало надо было вывести друга на разговор.
Иногда Ортанс забывал, с кем имеет дело, воспринимая друга как тихого домоседа, увлеченного растениями и поэзией, и потому проявление иных качеств Цзияня – твердости, цепкости и решительности – порой заставали его врасплох.
– Почему вы всегда выбираете именно Роуз-парк? – поинтересовался Ортанс, расплатившись с кебменом, остановившимся прямо у входа.
– Это мое любимое место, – чуть удивившись, ответил Цзиянь. – Первый уголок спокойствия, который я нашел для себя, когда только приехал в Лунденбурх. Роуз-парк напомнил мне императорские сады. В них есть место созерцанию.
– Лунденбурх сильно отличается от вашей родины?
Ортанс не ждал, что Цзиянь ответит – тот обычно ловко уходил от любых вопросов о прошлом, не желая сообщать больше того, что уже открыл, и не стремился удовлетворить любопытство друга. Однако светило теплое майское солнце, и Цзиянь был более расположен к беседе, чем обычно.
Они купили у лоточника сконы, завернутые в газету, и медленно побрели вдоль цветущих парковых аллей.
– Я служил в Шанхае, – медленно начал Цзиянь, прервав тишину. – Это тоже большой город, портовый, где расположена к тому же одна из императорских резиденций. Лунденбурх мало чем отличается от него – те же шумные повозки и лошадиное ржание, гул прохожих и плеск волн о набережную. Если бы здесь посреди площади не стояли Менгиры Метаморфоз Талиесина, а в Шанхае – храм Четырех Великих Зверей, я мог бы сказать, что это один и тот же город, а долгая дорога на палубе корабля лишь приснилась мне.
– Приснилась? – переспросил Ортанс.
Цзиянь наклонил голову к плечу и кротко улыбнулся:
– Один мудрец по имени Чжоу, размышляя о призрачности всего сущего, сказал такие слова: «Увидев себя во сне бабочкой, я не знал, что я – Чжоу[7]. Потом я проснулся и увидел, что я Чжоу. Но я не знал – откуда мне было узнать? – то ли я Чжоу, то ли я бабочка, которой снится, что она Чжоу?» Это всего лишь притча, а не стратагема, но заставляет задуматься о многом. Я Юй Цзиянь, друг Джона Ортанса, и прогуливаюсь в Роуз-парке, бездельничая в жаркий полдень, или же я лейтенант Юй, который задремал у окна над докладом и ему приснилось все это? И горячие сконы, и наша беседа, и даже этот куст магнолии?
С этими словами Юй Цзиянь подхватил кончиками пальцев механической руки хрупкую ветку и поднес к лицу, вдыхая аромат. Контраст холодного металла и тонких живых лепестков заворожил Ортанса.
Цзиянь отстранился от магнолии и медленно сказал:
– Будь я все так же лейтенантом Юй, я не посмел бы прикоснуться к этому цветку – лишь созерцал бы хрупкое цветение издалека. Я слишком многое стал позволять себе, покинув Хань.
– О, дорогой мой, поверьте, эти ужасные бритты еще и не то себе позволяют, – широко ухмыльнулся Ортанс.
С этими словами он сорвал цветок магнолии над головой Цзияня и заправил ему за ухо над протезом.
– Что вы?..
– Вам не надо лишать себя возможности получить все и сразу, – подмигнул Ортанс. – А магнолия вам к лицу. Здесь – Британия, и здесь нет места спокойному созерцанию. Все куда-то бегут, торопятся, стремятся успеть сделать побольше и огрести за это поменьше. Так все устроено. Разве в Шанхае иначе?
– Увы, но тут вы правы – в Шанхае почти не остается времени на совершенствование духа, – вздохнул Цзиянь. – Но там, где я родился, все было иначе. Наньцзин – тоже портовый город, только расположен в низовье реки Янцзы, а не у моря. Янцзы совсем не похожа на Тамессу. Она широкая, бурная и неукротимая. По ней ходили суда, перевозя рис, просо и драгоценную яшму. Мой отец был офицером, поэтому я рано отправился в Бэйянскую академию, но до того постигал мудрость философии, учился созерцанию и сдерживанию характера. Возможно, в этом и беда, что я такой… пацифист…
– Почему вы произносите это слово так, будто это ругательство? – Ортанс поднял бровь.
– Потому что для военного оно такое и есть, – повел плечами Цзиянь. – Сколько раз меня в этом упрекал Джеймс, вы не представляете. Он считал, что оружие – единственный способ справиться с врагом. Как видите, он ошибался.
– А вы нет. Вы же не переступили через себя?
– Я был близок к тому.
– Верность собственным принципам и идеалам – признак хорошего человека, друг мой. Что до военного – им вы больше не являетесь. И можете созерцать цветение или танец солнечных лучей над прудом столько, сколько пожелаете.
– Ваши слова, мой друг, ласкают слух, – Цзиянь отвесил шутливый поклон.
Они дошли до пруда, вокруг которого было расставлено несколько изящных скамеек. Почти все они были заняты – на одной скучала над книгой молодая девушка в небесно-голубом платье и шляпке, а рядом сидела толстая матрона, затянутая в черное, несмотря на солнечный день, – наверняка матушка или компаньонка. На другой – молодой человек в коричневом сюртуке читал газету, а у его ног свернулся, зевая, такой же коричневый пудель. Возможно, не будь здесь матроны во вдовьем наряде, между молодым человеком и девушкой могла бы сложиться увлекательная история, но увы, судьба иногда бывает неоправданно жестока. Все это Ортанс шепнул на ухо Цзияню, пока они устраивались на свободной скамье.
Цзиянь рассмеялся и бросил остатки крошек от сконов подлетевшим голубям.
– Однако, мой друг, я привел вас сюда сегодня не для того, чтобы мучить скучными подробностями моего детства в Наньцзине. Мы живем здесь и сейчас, даже если мы – бабочки, которым снится этот парк, город и дирижабль.
– Значит, речь пойдет о Мирте, – вскинул брови Ортанс.
Он сразу понял, что что-то произошло – иначе бы Цзиянь поделился с ним своими мыслями за порцией вечернего хереса, а не тащил бы через полгорода любоваться на заросший ряской пруд.
– Нет, мой дорогой, – покачал головой Цзиянь. – Речь пойдет о вас.
Джон Ортанс был упрямым человеком – и лишь благодаря этому качеству смог не только подняться с самых низов, но и найти себе место среди лунденбурхских работяг. И все эти годы он с ловкостью чайного клипера[8] маневрировал между неудобными вопросами и небеспочвенными подозрениями. И все усилия пошли прахом теперь из-за мелочной мести тщеславного репортера, обладающего пагубной привычкой совать куда не следует длинный нос. Любопытство – качество, погубившее немало кошек, а мистер Уотерс подозрительно походил на тощего драного уличного кота, временно получившего доступ к собачьей кормушке.
И пакости Народца с ним, с Уотерсом, если бы он не выбрал для своей мелочной мести «Панч». Хоть статья и была выпущена под псевдонимом, Ортанс ни на миг не сомневался, чьих это рук дело. И он не имел ни малейшего желания обсуждать это с Цзиянем. Но в черных глазах друга читалась такая же решимость, какая, должно быть, была у него самого, когда он допрашивал Цзияня о его связи с Джеймсом Блюбеллом. Как же это было давно…
А теперь он сам чувствует себя как на допросе, хотя Цзиянь еще даже не произнес ни слова. Налетел ветер и похолодало, даже солнце, казалось, потеряло свою яркость.
– Что вы хотите узнать? – сдаваясь, спросил Ортанс.
– Я наблюдал за вами эти дни. Судя по вашему поведению, то, что сказано в статье, имеет некоторое сходство с реальностью?
В эту минуту Ортанс пожалел, что не взял с собой трубку и табак. Закурить бы сейчас не помешало. А лучше – отправиться в Улей в притон к Ханьцу и попросить трубку с опием, как в старые времена. Вздохнув, он ответил:
– Вы весьма проницательны, Цзиянь.
– Проницательность – одно из важнейших качеств офицера внутренних служб, – мягко сказал Цзиянь. – Однако вспомните, пожалуйста, что я – всего лишь бабочка, и поговорите со мной, как с другом. Не закрывайтесь от меня. Я хочу, чтобы вы доверились мне, а не видели во мне опасность.
– Я просто не понимаю, что вы будете делать с тем, что узнаете, – нахмурился Ортанс. – Не понимаю, зачем вам это.
– Вы же хотели знать о моем прошлом. Вам было надо, – Цзиянь чуть раздраженно повел плечами. Биомеханическая рука заныла, напоминая, что лунденбурхская погода капризна и переменчива. – Вот и мне – надо. Чтобы знать, как защитить вас.
– Мне казалось, что это я защищаю вас, – Ортанс нервно усмехнулся. – Неожиданно слышать от вас такие слова.