Мария Рамзаева – Смерть в большом городе: Почему мы так боимся умереть и как с этим жить (страница 6)
Уменьшение распространенности, а затем и полное исчезновение публичного траура связывают с мировыми войнами{92}. Во время войны похоронные ритуалы сокращались до минимума; чаще всего погибших даже не пытались увезти домой, а хоронили неподалеку от места гибели, иногда в братских могилах{93}. Близкие с запозданием узнавали об их гибели или вовсе не узнавали. В деревнях такая смерть считалась «плохой»: умерший вдали от дома как бы отрывался от общины, становился чужим.
Кроме того, в официальной повестке смерть на войне считалась подвигом, актом благородства, не горем, а поводом для гордости. Ношение траура, таким образом, шло вразрез с идеологией и снижало боевой дух солдат. Одно дело – уходить на войну, когда тебя провожают как героя ликующие люди, совсем другое – видеть бесчисленных вдов в темных одеждах.
Тяжелая жизнь в тылу также не давала возможности скорбеть: женщины (а самый глубокий траур предписывался именно им) должны были оставаться активными членами общества, усердно работать и поддерживать солдат. А из-за массовости потерь они после войны быстро реинтегрировались в общество, заводили новые отношения. Таким образом, две мировых войны свели традицию ношения траура к единичным случаям{94}.
Все это привело к тому, что из распространенного и естественного явления смерть стала чем-то необычным, ошибкой системы, трагедией. Люди перестали видеть смерть соседей и дальних родственников, публичный траур, тяжелобольных и умирающих, и «обычная» смерть будто бы исчезла.
Отрицание смерти
C конца XIX в. отношение к смерти меняется. Она превращается в долгое, мучительное умирание с неприятными запахами и тягостными обязанностями для родственников.
Ужасы Первой мировой войны окончательно убивают романтический образ смерти, периодически появлявшийся в более ранние времена. Искалеченные молодые люди, оторванные конечности, кое-как выкопанные братские могилы – все это невозможно воспевать.
Несмотря на догматы церкви, во все времена смерть близкого человека не была радостным событием, но правильным было сообщить о ее приближении умирающему, чтобы он мог подготовиться к переходу в иной мир. С конца XIX в. это становится настолько невыносимым для близких, что между ними и умирающим складываются особые отношения, основанные на лжи{95}. Близкие не хотят причинить боль умирающему, боятся, что он придет в отчаяние, и поэтому делают вид, что его состояние не критическое, что он скоро поправится. Так же действуют и врачи. Они считают, что пациенту вредно знать о своем положении, поскольку это негативно скажется на его состоянии и помешает лечению.
Такое отношение к смертельно больным людям сохранялось и на протяжении ХХ в. Исследователь Джеффри Горер рассказывает, как ему пришлось участвовать в «заговоре» против собственного брата. Лечащий врач решительно заявил, что сообщать самому брату о его скорой смерти не будет, и вместе с коллегами они устроили мистификацию вокруг его болезни{96}.
Негласное правило не сообщать смертельный диагноз было и в Советском Союзе{97}. Доходило до того, что лекарства перекладывались в другие баночки, чтобы не вызывать у больного вопросов и подозрений{98}. Человеку даже не давали выбора, хочет он узнать о смертельном диагнозе или нет, за него решали врачи.
В традиционном подходе хорошей считалась осознанная смерть с возможностью подготовиться. В современном все перевернулось: теперь хорошей смертью стала смерть неосознанная, лучше всего во сне или хотя бы безболезненная.
Понятное желание уберечь близкого или пациента от боли и, казалось бы, ненужных страданий приводит к атмосфере лжи и недоверия между людьми. Умирающий чувствует, что от него что-то скрывают, он ощущает неловкость окружающих. Последние его дни или месяцы омрачаются обманом, а отношения с близкими портятся.
Еще в XIX в. это отлично описал Л. Н. Толстой в рассказе «Смерть Ивана Ильича»: «Главное мучение Ивана Ильича была ложь, – та, всеми почему-то признанная ложь, что он только болен, а не умирает, и что ему надо только быть спокойным и лечиться, и тогда что-то выйдет очень хорошее»{99}. Человек испытывает непонимание и ужас, но не может ни с кем поговорить, поскольку в ответ на любые его разговоры о смерти слышит заверения, что положение его совсем не такое трагическое, что он «накручивает» себя.
У того же Горера мы видим печальную статистику: больше 75 % людей умирают в одиночестве{100}. Но одиночество их начинается еще раньше, когда они остаются один на один с приближающейся смертью.
Ложь мучает умирающего, но также и отравляет жизнь соучастникам «заговора молчания». Горер рассказывает о женщине, которая не выдержала и покончила с собой, чтобы больше не врать мужу, умирающему от рака{101}.
Все большее табуирование смерти приводит к тому, что появляются эвфемизмы, призванные смягчить, приукрасить реальность. В английском языке «гроб» (coffin) заменяют на «шкатулку» (casket){102}. После Второго Ватиканского собора соборование стало «помазанием больных», а не умирающих{103}. Но чаще всего эвфемизмы используются, когда родители говорят о смерти с детьми. Если при традиционном подходе дети с ранних лет сталкивались с темой смертности, то в современном их насколько можно ограждают от нее. Детей перестают брать на похороны, а о смерти близких либо не сообщают вообще, либо подают информацию завуалированно. Даже неверующие говорят, что родственник «ушел на небо», «к Иисусу», «Бог забрал» и т. п. «Мы просто сказали сыну, что бабушка уехала», – призналась школьная учительница из Шотландии{104}.
В исследовании, проведенном Горером, почти половина респондентов ответили, что вовсе не стали обсуждать тему смерти с детьми. Одни считали, что дети слишком маленькие, чтобы говорить с ними о смерти. Другие, наоборот, думали, что дети уже достаточно взрослые и сами всё понимают. Третьи же успокаивали себя тем, что если дети не спрашивают, то и незачем им рассказывать{105}.
Нужно добавить, что в опросе принимали участие англичане, которые, по замечанию самого автора, не любят обсуждать свои чувства. Но подобную картину (возможно, не столь впечатляющую) мы бы увидели среди любых представителей современного подхода.
Когда умерли мои родители, я лежала в реанимации, а потом долго восстанавливалась. Ко мне приходили родственники и друзья родителей, но никто не говорил, что с ними случилось, а я боялась спрашивать. Наконец, когда я спросила, живы ли мои родители, мне ответили: «Наполовину». Только спустя недели я узнала, что родители умерли в первые три дня после автокатастрофы.
Нежелание говорить с детьми о смерти связано все с тем же страхом причинить им боль, нанести травму. И так же, как в случае с умирающими, дети чувствуют скрытность и ложь, переживают свое горе, не имея возможности обсудить его с кем-то из близких.
Взрослые тоже страдают от невозможности обсуждать смерть. Траур и традиционные ритуалы позволяли осознать и пережить горе, постепенно вернуться в привычный мир. В современном подходе они исчезают, и остается растерянность и непонимание, что и как делать, как правильно выражать горе и как общаться с переживающими его. Смерть человека рационализируется и бюрократизируется. Если загуглить «что делать, если умер человек», даже на религиозном портале «Правмир» по ссылке{106} даются только практические советы: куда идти, какие действия выполнять, кому и за что надо платить, а кому платить не нужно.
Горер выделяет три основных типа переживания горя{107}. Одни люди способны полностью подавить эмоции, другие не проявляют их на публике, а третьи предаются скорби публично. Второй тип – единственный правильный для современного общества, поскольку первые воспринимаются как бездушные машины, а третьи нарушают естественный ход событий и мешают своим горем другим, напоминая о смерти.
«Правильно» горюющий глубоко страдает, но внешне никак этого не показывает. По мнению тех, кто придерживается такого подхода, публичное проявление горя негативно влияет на окружающих и особенно на детей. Чтобы быстрее пережить горе, нужно постараться отвлечься, переключиться на развлечения или повседневные дела. К тому же умершие сами бы не хотели, чтобы пережившие утрату были несчастны. Слезы и другие проявления горя становятся признаком слабохарактерности, а то и психической нестабильности{108}.
Люди перестали позволять себе публичное проявление горя, но еще более пристально они стали следить за другими. Если раньше вызывали интерес похоронные процессии, соблюдение правильного порядка, то сейчас людей интересуют чувства и как они проявляются{109}.
Так, когда английская королева Елизавета II потеряла мужа, принца Филиппа, зарубежные и даже наши журналы принялись обсуждать, как (и правильно ли) она переживает свое горе. Целая статья