Мария Понизовская – Паучье княжество (страница 76)
«Ага, не забыла!»
В кармане подола, разумеется, лежал её дневник, заложенный карандашом. Ведь Маришка всегда и везде носила его с собою, старалась, по крайней мере, после того самого случая, когда Володя…
Она тяжело вздохнула.
«Нет, Володя достаточно уже настрадался…»
Маришка заправила за уши волосы и раскрыла тетрадку. В тусклом ночном свете и без того видно было из ряда вон плохо, а ещё эта тень от деревьев.
Приютская покосилась на цыганского мальчишку. Нет, она его не оставит.
Маришка придвинулась ближе, чтобы бедром касаться Володиного плеча. Пускай лишь немного, но всё же она его согреет.
Сощурив глаза, она принялась строчить, едва различая на бумаге собственные слова.
Пальцы немели от холода. Карандаш громко корябал тетрадный листок.
«Ничего. Ничего, только не спать».
Ветер баюкал голые ветки над её головой.
Время от времени приютская дышала на руки – старалась хоть немного их отогреть. И всё же, в конце концов, писать сделалось невозможно. Слишком зябко. Слишком тёмная от дерева тень.
Дневник пришлось отложить. Он аккуратно погрузился в чистую снежную гладь, словно в тайник. Маришка и не заметила, как уголки дневниковых страниц мигом потемнели от влаги.
«Как же спать охота…» – она зевнула. Широко и некрасиво.
Настя рядом закатила глаза. Ох, все шесть… Ну и
–
Ничего же с ней не станется, ежели она полежит всего минутку?
От бега у неё ныло всё тело.
Маришка обняла себя руками, откидываясь на припорошённую снегом землю. Перед глазами застыл купол прекрасного тёмного неба.
Серые снежные хлопья опускались на Маришкино лицо. Обжигали лоб и щёки. Почему снег может быть таким горячим?
Плечо приютской прижималось к Володиному плечу. То было едва тёплым и твёрдым.
«Ещё минутку – и точно пойдём», – пообещала себе Маришка, бросив взгляд на приютского.
И снова глаза её вернулись к небу. Ночное, оно было особенно красивым. Маришка любила ночь. Время, когда с ней не происходило ничего плохого.
Когда она делала, что желала.
Думала, о чём желала.
Предавалась мечтам, и некому было её за это корить.
– Ночь грядёт, глаза смыка-а-я, – нараспев прошелестела Маришка, снова скосив глаза на Володю. Ему понравится, как она поёт?
Потрескавшиеся, онемевшие от холода губы едва шевелились. Но она того не замечала:
– «Засыпай скорей», велит.
Маришка придвинулась ближе к приютскому, желая хоть немного согреться. Его тело было таким неподвижным.
– Мягкими руками… – она запнулась. Уставилась в небо, борясь с наливающимися тяжестью веками.
Оно ободряюще подмигивало ей звёздами. Холодный и далёкий блеск. Как круглые камушки краденных у Нежаны бусиков.
Уголки губ слабо дёрнулись. И она велела себе продолжить:
Маришка перевернулась набок. Съехала чуть ниже, прямо по снегу. И прижалась лбом к задубевшей от крови и мороза Володиной сорочке.
«Всевышние, подумать только…» – сердце слабо затрепетало в груди.
Окончательно осмелев, она обвила рукой его плечи. И вдруг на душе её сделалось совсем хорошо.
Маришка улыбнулась. Широко-широко:
Приютская почти совсем перестала чувствовать пальцы. Она медленно сгибала и разгибала их, но едва ощущала.
– А мама гладит твои ноги, – голос становился всё тише и тише, а веки – всё тяжелее и тяжелее.
Воздух вокруг густел. Делался грузным.
Маришка закрыла глаза, и ресницы отбросили густые тени на побелевшие щёки.
Из записей Маришки Ковальчик