Мария Понизовская – Паучье княжество (страница 55)
– Любопытство-то кошку сгубило, – сообщила служанка.
Настя вжалась спиной в каменную кладку. А Анфиса медленно ступила к ней.
– Списочек-то тоже ты умыкнула, а?
Настя молчала, неотрывно следя за каждым её шагом.
– Ишь какая разговорчивая, – хмыкнула служанка. – Думаешь, много у меня времечка?
Настя молчала.
Анфиса подошла к решётке. Близко-близко. Вжалась в неё лицом.
– Не скажешь, возьму вон те ножнички, – она кивнула на стол. И Насте не нужно было туда смотреть, чтобы понять, о чём речь. – И буду выстригать твой язычок кусочек за кусочком. Коли собралась помалкивать, зачем тебе он тогда нужен, да?
Настя закрыла глаза.
Не смотреть. Всё, что было ей нужно –
– Ну чего же ты, детонька?
Вопреки всем усилиям, несмотря на тёмную завесу из век, что отделила её от подвала, голос служанки никуда не хотел пропадать.
– Где список, паршивка?! – рявкнула служанка, растеряв и без того не слишком большое терпение.
Рявкнула и с силой саданула по решётке. И грохот, сотрясший комнатушку, заставил Настины глаза распахнуться.
Анфиса скалилась, глядя на неё сквозь прутья клетки. Вжималась в решётку так, что кожа щёк под ней побелела.
– К-какой список? – прошептала приютская.
Так… Молчать не нужно. Нужно разговаривать. Заставить себя говорить. Да. Тётка Паулина…
– Списочек-то? Да тот, что вы свистнули у нас, Навьи отродья, – Анфиса шипела, будто змея. – Думали, не заприметим? У Терентия-то глаз что алмаз, детонька.
Настя сглотнула.
Мерзкий Володя. Мерзкий-мерзкий. Что с ней теперь будет из-за него?
Права была Маришка. Её милая, хорошая выдумщица-подружка. Она ведь поможет ей, правда? Она ведь не бросит её? Не уйдёт?
– Я… – Настин голос дребезжал, не хуже недавно ходившей ходуном решётки. – П-пг'остите, госпожа Анфиса. Я, к-к сожалению, не знаю ни о каком…
– Мерзкое отродье!
Анфиса снова с силой ударила по решётке. Её зрачки были совсем огромными, поглотившими почти полностью тёмную радужку. Её глаза были… совсем больные. Как у измученных пытками осуждённых. Как у полоумной бабки, слоняющейся вдоль забора прежнего их приюта. Там. В Ирбите.
– Скверна на нашей чистой земле! – служанка рычала. Не говорила. Рычала, как израненный зверь.
Настя поджала колени к груди и зашептала:
– Н-но я… я могу помочь отыскать. Я… Что там было? Ежели вы скажете, я мигом всё…
– Что там было? – перебила Анфиса, совершенно невпопад вдруг хихикнув. – Имечки, детонька. Имечки самых-самых непослушных из всех непослушных маленьких гадин. Как там, кстати, тебя-то?
Настины губы совсем, вероятно, побелели. Она их не чувствовала. Кулаки были до того крепко стиснуты, что ногти впивались в ладони. Да всё одно – те так онемели, что приютская не ощущала их.
Она дрожала. Тряслась, что осиновый лист.
Как всё это было неправильно.
Как всё это казалось
– Ты, чай, оглохла? Как звать?! – гаркнула вновь служанка, и улыбка так и слетела с её губ, будто и не было её.
– Н… Ваг'ваг'а, – выпалила Настя, сама толком не зная, имелся ли хоть какой смысл в том, чтобы врать.
– Вар-ва-ра, – по слогам повторила служанка. – Варюшек-то ещё не было, да.
Настя похолодела.
Неправильно. Всё было неправильно. Неправдоподобно.
– Я… я очень послушная, – собирая последние остатки храбрости, умоляюще вымолвила Настя.
Ей надобно было что-то придумать. Задобрить служанку. Что-то сделать. Как-то помочь себе.
Это ведь только сон, верно? Не может не быть им.
Приютская судорожно пыталась сообразить, что такого ей следует сказать. За что извиниться. Как… как заставить служанку её отпустить?
– Я… Я и письма-то не читала. Я… мне было пг'осто только… только было любопытно, какие вести есть из…
Анфиса засмеялась. И Настя осеклась.
– Одна письма не читала, другая по ночам не гуляла, третья удрать не пыталась, – Анфиса отстранилась наконец от решётки. – Знаемо, какие все вы тут праведники, мелкая ты тварюшка. Но ничаго. Ничаго.
Настя не могла отвести от служанки взгляда. От её изрезанных морщинами уголков глаз. От тонких серых от холода губ. От шершавых – и заметно это было даже на вид – бледных щёк.
Настя думала.
Думала, что за околесицу та несёт. Что за «другая»? Что за «третья»?
– Непослушные гадкие насекомые, вот кто вы, детонька, – сказала Анфиса. – Зараза, чума. Верно, что от всех вас надобно давно было избавиться.
Она умолкла на мгновение, корча в недовольстве лицо. И морщин на том сделалось только больше. Появилась складка у носа и в уголках рта.
Она умолкла, но лишь для того, чтобы взвизгнуть в следующий миг:
– Где список, мерзавка?!
– Я не знаю!
Из открытых и большущих Настиных глаз текли слёзы. Давно текли, но она того почти не ощущала. Да и… как могли бы они помочь?
Когда Терентий, хорошенько приложив её головой об стену, потащил на задний двор. А потом прямо с улицы затолкал сюда. Когда перетянул ей руки верёвкой и захлопнул металлическую решётку. Когда ушёл, так и бросив её на полу, ушибленную, перепуганную до смерти… Настя подумала: «Зря я взяла то письмо».
Она подумала: «Терентий – старый извращенец. Что же за такое непослушание теперь он со мной сделает?»
Но она совсем не подумала – да и с чего бы, – что Анфиса будет с ним заодно. Что ни до какого письма им будто совершенно нет дела. Что её будут допрашивать о вонючем Володином списке.
Права была Маришка, Володя всех только подставил. Александра – её красивого благородного Александра – едва не растерзал мышелов. А сама она… сама она трясется в каменном подвале и совсем-совсем не понимает, не знает, что за наказание ей уготовано за её глупость и невезение.
Но право… Она, вероятно, просто задремала?
Всё это было похоже скорее на какой-то совсем-совсем глупый и дурной сон.
– Ну хорошо, – вдруг сказала Анфиса, до того пару мгновений молча изучая сжавшуюся под её взглядом воспитанницу. – Хорош-шо-хорош-шо. А хочешь знать? То уже и не важно.
Настя сморгнула пелену слёз с глаз. Фигура Анфисы, до того на какое-то время сделавшаяся не слишком чёткой, обрела привычные свои очертания.
Что могли значить её слова?
– Такие вы лживые, – Анфиса отвернулась от решётки и двинулась к столу.