Мария Понизовская – Паучье княжество (страница 57)
Приютский покрутил головой, свесился через перила – и с той, и с другой стороны. Нет её!
Девчонка не пряталась ни за стенным выступом, ни под крыльцом. Просто исчезла.
«Дура!» – злился приютский.
Кому бы ещё могло прийти в голову заниматься подобным у всех на виду?
К счастью, снег ещё хранил следы Настиных туфель. Вдоль них Володя дошёл до калитки, по ним же вернулся обратно – миновал пару нижних ступеней и, выругавшись, остановился.
К несчастью, он уже успел прилично здесь натоптать.
Ветер забирался за ворот рубахи. Мальчишка что есть силы прижимал локти к бокам, будто это могло спасти его от холода и сырости.
Снег застревал в волосах и ресницах. Не давал как следует разглядеть среди россыпи следов нужные. Щёки щипал мороз, а всё усиливающиеся порывы ветра толкали его обратно к дверям. Будто какая нечистая сила пыталась загнать его обратно в усадьбу. Заставить не лезть не в своё дело.
Одна дорожка Настиных следов, узких и маленьких, с углублением от квадратного каблука, сбежав с лестницы, устремлялась прямо – к воротам, другая – уходила влево. Володя пошёл по второй. Стремительно, закрывая рукою лицо от ветра. Но вскоре он был вынужден остановиться.
У самой стены Настин след перебивался другим. Чужим.
Подошвы, втоптавшие снег в землю, разбившие аккуратные отпечатки Настиных туфель, были длинными. Их след брал начало где-то под крыльцом и убегал далеко вперёд – прижимаясь к усадебной стене.
Приютский присел на корточки. От холода уши и шея его стали пунцовыми. Старый форменный пиджак, хранивший в наследство от прежних владельцев заплатки, нисколько не согревал.
Побелевшими пальцами Володя коснулся подгнившей травы, избавленной от снега тяжёлой поступью. Подошвы были ребристыми, из тех, что прибивают на жандармские сапоги. Цыганский сын, как никто иной, умел отличить их от прочих.
Приютский поднял лацканы пиджака, тщетно пытаясь спастись от ветра. Он встал и отправился дальше, уже издалека замечая, что у стены Настин след обрывался.
Настин, но не жандармских сапог.
«Учитель? Но разве тот не должен был отправиться в деревню?»
Володя снова остановился. Он глядел вперёд на убегающую цепочку следов Якова и думал, усиленно, нахмурившись. О том, что могло быть в украденном Настей письме.
Ветер принялся срывать снежные комья с земли и горстями бросать их мальчишке в лицо. Но тот всё равно пошёл дальше. Володя ступал аккурат в ребристые отпечатки жандармских сапог.
Старые туфли пропускали снег, и чулки приютского совсем вымокли. Вскоре он перестал чувствовать пальцы ног.
Завернув за угол западного флигеля, Володя впервые оказался на заднем дворе. Возможность обследовать приусадебную территорию им с Александром так и не выпала. Что говорить, ежели и сам дом не раскрыл ещё перед ними всех своих тайн. Масштаб работы был так огромен. Но теперь это было не важно.
Тайны усадьбы, по его мнению, лучше будет изучить, держась на приличном от неё расстоянии.
Чёткий орнамент больших следов тянулся по самой снежной кромке, касающейся стены. И оборвался лишь за кирпичным выступом. За ним же приютский обнаружил неприметную деревянную дверь. С виду совсем хлипкую, какие ставят в сарай или в курятник.
Он сразу же навалился на неё. Но тщетно – разумеется, дверца оказалась заперта.
Отойдя на пару шагов, приютский оглядел дверь уже повнимательнее. Отметил налёт ржавчины на старых петлях. Истёртые до желтизны бронзовые ручки.
Замки никогда не были для домушника серьёзным препятствием. Он принялся внимательно изучать скважину, хлопая себя по пиджаку.
Но отмычки в нём не оказалось. Володя запустил руку в карман брюк, но вместо привычного воровского ножа нащупал лишь комок шерсти. Он отдёрнул пальцы, будто старые девчоночьи чулки могли ошпарить их.
– Чёрт… – прошипел он, запуская пятерню в волосы.
Вариантов не оставалось. Придётся вышибать её с разбега. Ещё раз окинув дверь оценивающим взглядом, Володя стал отходить назад, прикидывая, каким должно быть расстояние, чтобы снести её Нечестивым на потеху.
Ему вспомнилось, как однажды они с Александром выбили дверь сарая на старом ирбитском постоялом дворе. Поживиться, правда, там было особо нечем. Зато как развлечение эта затея им очень понравилась. То была одна из последних ночей перед отъездом в усадьбу.
Дверь тогда поддалась, но на то она и была сарайной – хлипенькой, не скрывающей за собой ничего ценного.
Он пятился и пятился, покуда каблук не чиркнул о корку льда, скрывающуюся под порошей. Миг, и нога взлетела вверх. И окаменевшая от холода земля выбила воздух из Володиных лёгких.
– Х-ха-а-а! – вырвалось у него.
Приютский сумел привстать на локтях лишь спустя несколько мгновений. Пытался сморгнуть заволокшую глаза черноту.
Пиджак вымок, сыростью напитывалась и сорочка. От холода тут же начали постукивать зубы.
Володя, поморщившись, перевернулся на живот. Встал на четвереньки.
И замер.
Растопленный его взмокшей спиной снег не укрывал больше впавшую в спячку поросль густой коричневой травы. И ничего в ней самой не было примечательного. Но вот только у самой снежной кромки она уступала место обледенелым, и оттого преочень заметным комочкам чернозёма. Мелкий тёмный островок, выглядывающий из-под снега.
Приютский таращился на него словно какой блаженный.
А затем, наклонившись к самой земле, цыган принялся медленно смахивать ладонью снег. Вершок за вершком счищая его с чёрной зернистой земли.
Никакой травы. Голый пятак, словно лысина, ничем не засеянный.
Ветер всё обжигал снегом щёки, сырая сорочка обледенела. А приютский ползал на коленях и, словно одержимый, мёл снег ладонями. Ему пришлось обнажить с три аршина не покрытой травою земли, прежде чем снова наткнуться на жухлую поросль.
Володя обернулся на проделаную работу. До самого места его позорного падения простирался ковёр зернистого чернозёма. И ни травинки. На этой земле
«Что за…»
И старая дверь… была совсем позабыта.
Мальчишка поднялся на ноги. Стёр мыском туфли порошу ещё с пяти вершков – но убедился, что заплатка голой земли кончилась, вновь уступив место коричневой растительности.
Тогда он пошёл дальше, вспахивая туфлями снег. Тот разлетался в стороны, обнажал бурую сухую траву.
Приютский шёл быстро, он торопился. Но ни через один, ни через пять аршин голой чёрной земли. Только трава, трава, трава. Густая, длинная, примятая холодом. Уже неживая.
Но вот носок туфли вспорол очередной снежный холмик, и нога ступила на скользкую сморозь.
А подо льдистой коркой – нагая земля. Вновь ни травинки.
Володя упал на четвереньки и принялся счищать с неё снег, будто собака, копающая лаз под забором. Будто младшегодка, не ведающая, где старшие вырыли подкоп со двора.
И снова несколько аршин не попадалось травы. И снова, единожды оборвавшись, чернозём более не проглядывал сквозь бурую поросль.
Добравшись до травы, приютский остановился, пряча негнущиеся от холода пальцы в карман пиджака. Брюки на коленях вымокли, и промокшие ноги прожигало холодом до самых костей. Его сердце стучало так высоко в глотке, что казалось, он вот-вот его выплюнет.
Губы тряслись, и он плотно сжал их, пытаясь справиться с дрожью.
Володя с трудом оторвал взгляд от голого куска земли и снова обернулся на другой, обнаруженный первым.
На его глаз – а цыганский глаз преострый – размером они были почти
Сглотнув тягучую слюну, мальчишка поднялся на ноги. Оглядел стеклянными глазами снежное поле, что отделяло его от чугунного забора. Белое, ничем не растревоженное полотно пустоши.
Сорвавшись с места, мальчишка бросился в дом.
Он больше не думал ни о чём – ни о дуре Настасье, ни о старой мелкой двери. Ветер бросал в лицо ему снежные хлопья. И он едва разбирал дорогу.
Он бежал так быстро, как не бежал, вероятно, никогда в своей жизни. Ничего не видя перед собой. Ни о чём не способный больше мыслить.
Почти свернув за угол флигеля, Володя позорно, как малолетка, какая-то кривоногая девка, поскользнулся на настовой корке. И врезался лбом прямо в коварно выступающий камень стены.
Казалось, сам дом заставил его поверженно рухнуть к самому своему подножию. И провалиться в кромешную темень.
Отчего Варвара с самого начала так невзлюбила Маришку, никому не было ясно. Обе попали в приют в совсем малом возрасте, росли бок о бок, знали одна другую с младенчества. Никто из нынешних воспитанников не мог похвастать столь долгим с кем-либо знакомством. Такая связь могла бы перерасти в почти сестринскую.
Но того не случилось.
Одна не выносила другую. Ежели не сказать – ненавидела.