Мария Понизовская – Паучье княжество (страница 46)
По коридору Володя шёл быстро и почти бесшумно. Но не крадучись, нет. Он предпочитал чувствовать себя в доме хозяином, а не вором. Даже в том, который на самом деле залез обчистить.
Так его учил дадо. Цыгане учат своих детей премудростям, копившимся в общине веками. Да начинают сызмальства – кто знает, когда судьбе понадобится развести их по разным тропам? И хоть многого из тех уроков Володя уже не помнил, он неустанно заставлял себя повторять слова отца: «Вор тот, кого поймали. Покуда обе руки целы, не прячь глаза и держи спину ровно – ты честный горожанин».
Темнота его не тревожила. Он знал, пока считаешь её защитницей, а не угрозой, ты в ней охотник, а не жертва.
Володя не раз и не два убегал по ночам из приюта. Не насовсем, нет – сытая и тёплая приютская жизнь была ему по душе. Приходилось, правда, терпеть взрослых и непривычный уклад… Но то не шло ни в какое сравнение с участью, уготованной малолетнему цыганёнку городскими улицами.
Ночь его не пугала никогда – уж цыгане знали: никакой нежити в ней не таится. Это всё сказки, пустой трёп нового Императора да полиции. Комендантский час был удобен лишь им. А как легко обвинить какого-нибудь городского непокорного богатея, что сунул нос на улицу после сумерек. Это было так просто.
Володя только никак не мог взять в толк, отчего же остальной люд так во все эти россказни про Навьих полуночников верил. Хотя у дадо был ответ и на этот вопрос. «Народ-то наш, он тёмный» – вот что тот говорил. Дадо был неверным. И Володя гордился этим.
Дадо был неверным. И за это «Всевышние его и покарали» – вот что однажды сморозила Маришка Ковальчик. Им было лет по одиннадцать, и Володя как следует её отлупил. Ему тогда часто казалось, что у маленькой красивенькой гадюки слишком длинный язык. Да совсем нет мозгов. Растворились в нелепых выдумках.
Володя убегал из приюта «на заработки» – залезал в спящие дома, брал, что плохо лежит. Делал это, скорее, чтобы не потерять навыка, чем из-за жажды наживы – в казённом доме ни деньги, ни побрякушки были не нужны. Будь он взрослым, мог бы купить банковскую ячейку и хранить свои богатства там. Но до тех пор почти всё ворованное он либо тайком раздавал приютским – это в своё время помогло ему заручиться авторитетом даже среди самых старших, – либо прятал в раскиданные по всему дому тайники. Но чаще всего Володя просто выбрасывал свою добычу в канаву на обратном пути в сиротский приют.
Долгие годы темнота была его напарницей. Удивительно, сколько всего можно провернуть в отсутствие дневного света.
Володя скользнул в приоткрытую дверь их с Александром комнаты. Алёша, их сосед и приятель, крепко спал – лежал в той же позе, что и час-полтора назад.
Как блаженно неведение…
Приютские разворошили свои кровати – каждый в поиске собственного тайника. Володин был в наволочке подушки – вытянутый тряпичный свёрток он раскатал прямиком на простыне, словно ковровую дорожку перед Императором.
Прощальный отцовский подарок. Его самое большое сокровище.
Ряд инструментов холодно заблестел в свете окна. Володя бережно пробежался кончиками пальцев по крючкам, ножичкам, ключным болванкам и вкруткам. Большинство из этого ему не понадобится. Он сунул за ухо только пару отмычек, остальное вновь аккуратно завернул в ткань и вернул в наволочку.
Дом был старый, значит, и замки не новы. Вскрыть будет несложно.
У Александра тоже имелись отмычки – самодельные, из подручных материалов. Совсем не такие богатые, как у друга. Они хранились в дорожной сумке между стеной и матрасом, и ему пришлось вытряхнуть из неё всё, прежде чем удалось добраться до холщового мешочка.
– Ну… И с чего полагаешь начать? – прошептал Александр, распихав инструменты по карманам, и встревоженно уставился на Володю.
Этот вопрос давно вертелся у него на языке, но приютский одёргивал себя, полагая, что у друга есть план – должен был быть.
Но тот его разочаровал:
– Я ещё не думал об этом.
– Чу-удно.
Александр опустился на кровать. Та скрипнула, и он тут же покосился на спящего соседа. Алёша спал, точно убитый.
Володины затеи редко терпели неудачи, но порой всё же случалось ему и проигрывать. Обыкновенно он был импульсивен, и планы колотил на скорую руку. И несмотря на это, чаще всего приютскому удавалось выпутываться из передряги чистеньким. Помогало природное цыганское волшебство: смесь смекалки и небывалой удачи… Но иной раз, когда последняя всё же предавала Володю, ему приходилось расплачиваться. А вместе с ним, само собой, и Александру.
– Значится, надобно крепко подумать.
Володя задумчиво взвесил на руке воровской нож:
– Все они, должно быть, давно уже спят.
– А ежели кто патрулирует коридоры?
– Патрульные слепят сами себя.
То было правдой, не раз проверенной в деле. Тень самая тёмная у кромки света, а лампа не освещает дальше четырёх аршин. За их пределами привыкшим к огню глазам не видать ничего.
Ночью и свет, и темнота играют на воровской стороне.
– А ежели кто-то попросту не спит? Ежели Яков молится ночи напролёт своим проклятым статуэткам? Зайдёшь и всё, пиши пропало. – Александру редко когда нравились наспех слепленные планы.
– Удрать всегда успеется.
– Чаго? Это ж не вылазка в город! Ваше инкогнито, сударь, раскроется за минуту.
– Нам нужны доказательства.
– Он нас знает!
– Да, он нас знает. Значит, рискнём.
Александр сжал кулаки. И злобно прищурился.
Алёша на соседней кровати заворочался. Вздохнул, коротко мыкнул и снова замер.
– У нас нет времени, – как можно тише сказал Володя. – Сбежать из рабства – это тебе не из приюта в самоволки шастать.
– Да ну? Правда?
– Чего тогда испугался? Порки? Неужто она страшнее цепей?
– Все ещё есть вероятность, что мы ошибаемся!
– А ежели нет?!
Они уставились друг на друга одинаково ядовитыми взглядами. Володя сплюнул себе под ноги:
– Коли так ссыкотно, оставайся, будь добр. Но я… – он сунул воровской ключ в карман, – уж лучше буду зализывать следы от хлыста, зная наверняка, что ошибся, чем целехонький срать в дирижабле работорговцев.
– Я пойду за тобой куда угодно, ты об этом знаешь, – огрызнулся Александр. – Лишь прошу тебя не быть кретином! Заливал Ковальчик «не убегай… всё обдумаем, без спешки». Какой обдумаем? Времени нет. У короткого ума язык-то длинный.
– Закрой свой рот.
Александр стиснул кулаки. Но говорить больше действительно ничего не стал. И пускай Володя прямо сейчас сам себе противоречил, приходилось верить – тот знает, что делает.
В сером ночном свете пустота Танюшиной кровати пугала. Служила безмолвным памятником сиротской бесправности и беспомощности.
Маришка скользила взглядом по взбитой тугим треугольником подушке. Прямо могильный камень. Так и просит гравировки – даты рождения, а после неё короткого прочерка.
Пропала без вести. Ни жива, ни мертва. Исчезла.
Танина кушетка так и притягивала Маришку, хоть девушка не хотела смотреть в ту сторону. Уводила взгляд на окно, на снег, то стихающий, то остервенело лупящий по стеклу.
«Утром всё будет белым-бело».
Но глаза приютской всё возвращались и возвращались к пустой, безликой кровати. Натянутому на ней одеялу, заткнутому под матрас. Бесхозному, не хранящему больше следов ничьего обитания.
«Мы не хотели, чтобы она жила с нами».
Маришка чувствовала жгучий стыд. И страх.
Прежний приют был должен оставить в себе всю их злобу, все секреты. Новый дом тогда, в душном омнибусе, сулил надежду на новую жизнь. Лучшую жизнь.
Какие все они были глупцы.
Настя захныкала во сне. Беспокойно заёрзала, шумно вздохнула.