Мария Понизовская – Паучье княжество (страница 40)
«Старый козёл». – Володя шёл на порку с тяжёлым сердцем.
Из-за испортившейся погоды показательное наказание Анфиса предложила проводить в парадной зале.
Володя шаркал по полу старыми казёнными туфлями. И подошва, и так отходившая на носке, морщилась гармошкой под пальцами.
Маришке… пришлось стать жертвой. Вынужденной.
«Во благо».
Ради общей их безопасности. Общих интересов.
И Володя с радостью бы принял наказание сам – сплошь зарубцевавшаяся от вечных побоев спина давно потеряла чувствительность к учительским розгам. Он не видел в этом ничего зазорного – одной поркой больше, одной меньше. Это никогда ничего не меняло. Для него. И едва ли для кого бы то ни было ещё.
Но перевести на себя стрелки было невозможно. Назовись хоть насильником – здесь ничего бы это не изменило. Это ведь тебе не
Так что покрывать их обоих – что уж теперь сделаешь – придётся Маришкиной, а не Володиной спине. В том нет его вины. Совсем нисколько. Он знал это так чётко, как знал, что соль солёная, а мёд сладкий. Но всё равно чувствовал себя… непривычно
И ему это совсем не нравилось.
И ему пришлось буквально заставлять себя думать о другом. Ведь это «другое» было куда
Он ведь её спас. Его хлипенький, наспех слепленный план… Он…
Застав за развратом, их не заподозрили в кое-чём куда-куда…
«Её спина заживёт».
В конце концов, розги не топор. Позорного столба в зале, конечно, не имелось. Так что, избавившись от платья и спустив до пояса нижнюю рубаху, Маришке пришлось лечь на скамью, услужливо выдвинутую Анфисой в центр.
Большинство приютских тут же уставились в пол. Негласным уговором было никогда не смотреть – на месте поротого мог оказаться любой из них. Да и зрелище это не назовёшь приятным.
Но учитель всё не приходил.
И тихие перешёптывания воспитанников, окруживших скамью, зародившиеся едва слышными, осторожными, переросли в жужжание. В ропот.
Володя скользнул быстрым взглядом по белой Маришкиной спине. На той виднелась красная полоса. Довольно свежий удар – откуда бы он мог взяться? Насколько помнил приютский, девчонку давно не пороли.
Светлую Маришкину голую кожу покрывали мурашки. В зале было холодно. Хотя довольно сносно – на Володин взгляд.
И всё же от вида обнаженной спины Ковальчик, его плечи и шея тоже покрылись гусиной кожей. А лицу стало жарко.
Володя отвел взгляд. И тихо сглотнул.
Приютские нервничали. Мялись с ноги на ногу, гудели вполголоса.
«Где учитель?» – доносилось со всех сторон.
Володя тоже задавал себе этот вопрос. Отсутствие Якова его нервировало. Как, вероятно, нервировало и Анфису.
«Где же ты? – Володя теребил зубами шрам на губе. – Старый козёл».
Внезапный свист розги, рассёкший воздух, заставил их всех замолчать. Капли воды окропили первый ряд замерших наблюдателей.
Анфиса снова опустила розгу в ведро с водой.
Володя сжал зубы, следя за движением её руки. Анфиса решила не дожидаться учителя? Были ли у неё на это полномочия?
Служанка ударила снова. Маришка зашипела. Влажные прутики секли куда больнее сухих. Маришка зашипела.
«Умная, храбрая девочка», – подумал Володя, снова переводя взгляд на Анфису.
Стоило ли вмешаться? Требовать дождаться учителя? Володя так не думал. Володя считал, что Анфисино внимание – последнее, что им сейчас было нужно.
На бледной, даже белой в тусклом жёлтом свете светильников, спине Ковальчик наливались розовым изогнутые полосы.
Свист – всегда предвестник удара. И новый мокрый шлепок. Свист. И новый удар.
Маришкино лицо кривилось, сквозь стиснутые зубы изредка вырывались сдавленные вздохи. Не более того.
Володя жевал губы. Стараясь ни на что не смотреть, ничего не слышать, он делал вид, будто наблюдает за остальными. Но на самом деле его мысли уже спешно уносились куда-то совсем далеко – в каморку с мышеловами, за дверью которой шептались домоприслужницы.
– Довольно! – прогремел у них за спиною голос…
Володя резво обернулся, окидывая его – приближающегося к ним широким и чеканным шагом – заинтересованным взглядом.
– Вам этого не дозволялось, – учитель говорил не громко, в словах не сквозило, как и обыкновенно, совсем никаких эмоций, но глаза…
Его глаза были способны заставить покрыться льдом сутулую служанкину фигуру. Обратить снегуркой, а затем расколоть вдребезги, как фарфоровую заморскую вазочку из барской опочивальни.
– П-простите-с, – Анфиса отшатнулась на добрый шаг от Маришки. – Вы изволили-с задержаться, и я…
– Пшла прочь! – прошипел Яков.
И Володя
– Но…
Служанке вздумалось перечить – и то было презабавно. Никто никогда не выходил победителем из споров с господином учителем. А Анфиса… Анфиса много себе позволяла – вот что думал Володя. И это было
– Спектакль окончен, – Яков начисто проигнорировал служанку, окидывая долгим взглядом собравшихся подопечных. – Всем спать.
Он шагнул к скамье, и приютские перед ним расступились. Яков схватил шиворот Маришкиной рубахи, болтающейся на пояснице, и рванул вверх:
– Поднимайся, – велел он, глядя прямо в её раскрасневшееся и влажное от слёз лицо. Она таращилась на него в ответ в немом удивлении. – Отправляйся в постель.
И если бы Володины брови могли подняться выше, оказались бы давно на макушке. Учитель…
Просто отпустил её.
И надо ли говорить, что такого
Ночью снег пошёл сильней. Белый, плотный саван укрыл все островки чёрной земли, что ещё виднелись днём. Теперь, если поглядеть в окно, можно было увидеть одни лишь оттенки белого и серого – и совсем никакого цвета, будто кто-то залепил окна полупрозрачной рисовой бумагой.
Настя уже спала, а вот Маришка всё никак не могла.
Она лежала на животе – спина, хоть и истерзанная куда менее сильно, чем обыкновенно, а всё же болела. Приютская не плакала – ни сил, ни слёз больше в ней не осталось. Она только смотрела стеклянными глазами в окно на крупные, будто перья, снежные хлопья. И почти не мигала.
А они всё падали и падали вниз.
Маришку съедала обида. Выжигала всё изнутри, оставляя только зудящую пустоту.
Маришке было… так жаль себя. Она так люто сейчас ненавидела каждого,
Варвара весь вечер на весь коридор верещала о том, как легко Маришка раздвинет ноги перед каждым, кто только пожелает. Саяра приглашала мальчишек заглянуть ночью в Маришкину комнату. Терёша, давясь смехом, предложил ей перочинный ножик, каким играл в «ножички», в обмен на то, что она «поблудит» и с ним тоже. Александр не казал носа из комнаты с самого того странного происшествия в парадной зале. Ни он, ни Володя не мешали
«Цыганское отродье. Ублюдок».
Маришка так сильно всех их ненавидела, что от злости то и дело с такой силой сжимала челюсти, что те щёлкали, как ореховая скорлупа под каблуком.
«Чтоб ты сдох!»
Маришке было так горько, так гадко, что даже глядящая из-под кроватей темнота сейчас совсем не пугала. Пару раз Ковальчик даже ловила себя на мысли, что вылези оттуда умертвие, накинься и растерзай её – то будет лишь одолжением. Избавлением от всего, через что ещё только предстоит пройти.
«Убей же меня наконец ну! Давай, жри… Как сожрала Танюшу,