Мария Понизовская – Паучье княжество (страница 39)

Калитка открывается с жалобным скрипом, и третий раз за неделю заводят их – беспризорников. «Уличных крыс» – как любит называть их сторож.

Сегодня – это пара мальчишек: один совсем чернявый, будто цыган, а второй белобрысый, безбровый. Сине-розовые от побоев, они кажутся одних лет с Маришкой. Или чуть старше?

– Опять облавники, что ли? – удивляется Варвара, когда часом позже приютские заканчивают обеденную молитву и принимаются за куриный бульон. – Так их много уже, кошмар…

«Облавниками» называют беспризорников – в основном мальчишек, – поступающих в приют прямиком из полицейского омнибуса. С приходом нового губернатора облавы на воровские общины сильно участились, и приюты трещат по швам от наплыва новых постояльцев.

– Та нет, я слышал господин учитель нашёл их прямо на улице, – бубнит Серый, без энтузиазма переливая бульон с ложки обратно в тарелку. – Чуть не померли с голоду.

– Тёмный похож на цыгана! – шепчет Маришка, украдкой рассматривая новеньких.

– Он и есть цыган, дурёха, – кривится Варвара. – Гляди на ухо. Фу!

В ухе у новенького блестит серьга – круглая и золотая. Маришка от ужаса округляет глаза:

– Но цыгане же безбожники…

– Авось, переучат. Но я всё равно дружить с ним не буду.

Цыганёнка на самом деле зовут Вилош – так он говорит приютским мальчишкам, – но господин учитель и волхвы всем велят называть его Володимиром, или Володей.

«Кто станет новенького кликать иначе, будет мной лично порот», – говорит Яков. А вот брату его (совсем, кстати, на цыгана не похожему) имя оставляют – Александр. Потому что оно совсем и не цыганское, а обыкновенное. С таким можно жить.

Володя Маришке не нравится. Он какой-то весь грязный, всклокоченный, и волосы у него уже седеют – имеется преогромный белый клок у виска. А ведь ему всего семь. А ещё к вечеру их первого дня в приюте учитель выдрал из его уха серьгу. Теперь мочка разорвана на две части, это выглядит премерзко…

Володя оказывается любителем покомандовать. И – что странно, ведь он цыганёнок – все его начинают слушать. Под его обаяние – и откуда оно только взялось? – попадают все-все младшегодки, даже отпетые хулиганы.

А ещё он вечно лезет на рожон, заступаясь за малышню перед старшими, за что потом получает батогами по спине или кулаком в рожу. Младшие мальчишки считают его за это едва ли не идолом. Настоящим смельчаком. Да только всё, что он вытворяет – Маришка в том уверена, – на самом-то деле не от сердца, а напоказ. Хочет власти набраться. Цыганёнок, как и все его породы – жутко вертлявый. Умный, хитрый и злой. И ни единого поступка не совершает он просто так.

Маришка старается держаться от него подальше. Но не выходит.

Володя быстро замечает её отчуждённость. И набрасывается, как бешеный пёс на кусок мяса. Ему не нравится, что есть среди младших кто-то ему противящийся.

– Чего это я так тебе не нравлюсь, а? – говорит он, как-то зажав Маришку между партами после класса чистописания. – Рожей для тебя, что ль, не вышел? Али кожей?

– Чего в том такого, чтоб кому-то не нравиться? – бурчит в ответ Маришка, пытаясь выскользнуть в коридор. – Я-то ведь всем подряд тоже не нравлюсь.

– Мне-то уж точно, – мальчишка с силой толкает приютскую, и та, напоровшись на угол парты, нелепо крякает.

– Гусыня!

От обиды и боли Маришку вдруг одолевает такая лютая злоба, что с губ против воли срывается:

– Отродье цыганское!

Слова эти… давно крутятся на языке. Уж больно часто слышит она их от старших – мальчишек-выпускников, прислужников приюта, даже учителей…

Но они-то делают это втихую, за спиной цыганёнка. А вот она…

Володины глаза округляются как два золотника. И Маришка становится первой, кому за те слова приходится заплатить.

Цыганское отродье хорошенько её лупит, и чёрные синяки скорбным напоминанием о собственной глупости ещё долго украшают бледное девчоночье лицо. Пока не сменяются новыми, куда более уродливыми и многочисленными. Подарками от выпускниц – за бусики…

– Да завалите уже! – рявкнул Володя, и Маришка, вздрогнув, вскинула голову.

Дважды ему повторять не пришлось, вся обеденная зала вылупилась на него в полном безмолвии. Даже Настя перестала болтать.

– Не забывайся, щенок! – Анфиса приподнялась с учительского места, на котором с чего-то решилась сидеть.

Её лицо стремительно набралось краски, ноздри подрагивали от возмущения.

Приютский не одарил её даже взглядом. Он по-прежнему смотрел в свою миску. И только желваки, перекатывающиеся по щекам, выдавали, как сильно тот зол.

Маришка попыталась сглотнуть ком в горле, но тот всё никак не хотел проскальзывать ниже по глотке. Она не могла отвести глаз от Володи. В груди… глупо-преглупо затеплилась надежда.

Она успела вовремя пресечь это в себе.

Володя ничего больше не стал говорить. Не удосужился даже одарить залу взглядом – как бы сделал обыкновенно, желая увидеть воздействие, произведённое собственными словами. Продолжил молча сидеть, будто был здесь и не здесь одновременно.

И тогда понемногу сиротский гул стал возвращаться. Сначала они принялись перешёптываться, поглядывая на Володю хоть и с опаской, но до ужаса любопытно. Ежели что – они хорошо знали – он мог кому-то и засадить. Однако затем, определив, что никакой угрозы больше от того не исходит, приютские и вовсе загалдели во весь голос.

Словно проклятый птичий базар.

– Он заступится за тебя, – восторженно пообещала Настя, пихнув подругу в бок. – Я увег'ена, вот увидишь! И ты наконец пег'естанешь киснуть. Сег'ьёзно, на тебе лица нет. Нельзя так, ты показываешь свою слабость.

Анфису вновь поднявшееся возбуждённое жужжание, казалось, совершенно не тревожило. Маришка покосилась на неё и была неприятно удивлена, что взгляд, коим служанка окидывала обеденную залу, был далёк от раздражённого. Будто бы даже наоборот.

Она была… довольна?

«Ей будто то и нужно…»

В иной раз Маришка сразу же бы поделилась наблюдением с Настей. Но сейчас… Сейчас ни ей самой, ни подруге было совсем не до того.

Настино ненормальное воодушевление лишь подбрасывало головешек в костёр. Она просто… не замечала очевидного, не уделяла тому никакого внимания и… Маришкиному самообладанию близился конец – от обиды и стыда уже жгло горло.

Она несколько раз бросала на подругу долгие взгляды в надежде, что та наконец замолчит и увидит, что происходит вокруг. Но Настя продолжала болтать обо всём на свете, кроме того, что действительно должно было её тревожить.

– Я сказал, заткнитесь! – прошло минут десять, прежде чем зала огласилась новым Володиным воплем. Он даже поднялся на ноги.

«Скажите пожалуйста…» – Маришка стиснула край столешницы.

От резкого его движения стол подпрыгнул, и миска приютского перевернулась. Маришка вновь повернулась к Володе, да только глаза её больше не блестели надеждой. Много чести.

Их взгляды на мгновение скрестились. У Маришки защемило в груди.

«Ну же, скажи же им, – почти закричала она. Почти. – Скажи им, не было ничего!»

Он отвёл глаза.

«Ублюдок…»

Маришка отвернулась, сжимая пальцы в кулаки под столешницей.

Служанка вновь поднялась со своего места. Лицо её побагровело, а довольное выражение сменилось гримасой. Уставившись на мальчишку, она ткнула пальцем в сторону двери и прошипела: «Пшёл вон!»

Подчиниться служанке? Володя? Нет-нет.

Бывало, учителю приходилось волоком тащить приютского прочь из трапезной, причём за куда более тяжкие проступки. Гордый, невозмутимый, цыганёнок до последнего оставался в глазах приспешников победителем. Но на этот раз всё было не так.

Зыркнув на Анфису злобно, но бессильно, словно голодная псина на торговку мясом, Володя…

Повиновался. Ни слова наперекор.

Он перешагнул скамью и быстро вышел из залы. Не обернулся ни на оклик Александра, ни на удивлённое сиротское: «Эй, что с тобой?»

«Трус». – Маришка выпрямила спину.

Теперь и она не глядела по сторонам, а уставилась перед собой, до белизны сжимая трясущиеся губы.

К вечеру пошёл снег. Впервые так рано на памяти приютских. Снег снова напомнил им, как далеко забрались они от прежнего дома. Но на этот раз он не дарил сиротам никакого ощущения близкого праздника солнцестояния, никакой надежды на скорые прогулки на коньках.

Нынешний снег был всего лишь предвестником жестоких холодов. И… возможно, чего-то ещё – пока не понятного, но так и витающего в воздухе.

Господин учитель вернулся к ужину. Ещё более хмурый и неразговорчивый, чем обыкновенно. О Танюше в деревне не слышали.

Весть о произошедшем в кладовке была воспринята Яковом почти безразлично. Ушедший глубоко в свои мысли, он трапезничал молча, ни разу не взглянув ни на Володю, ни на Маришку. Случаи, подобные этому, происходили не то чтобы редко. И обыкновенно вызывали у Якова праведный гнев. Но не в этот раз.

Нарушив сложившийся порядок, Анфиса распорядилась всем собраться на порку после ужина. Яков никак на то не отреагировал. Но, вероятно, тоже не посчитал нужным ждать до рассвета.