Мария Пчелина – Синяя Луна (страница 8)

Горница была особенной. В Лозовом её называли «комнатой для покойника». По обычаю, туда ставили гроб только для подготовки к похоронам – мытья, одевания, молитвы. Но оставлять тело на ночь без отпевания было нельзя. «Неотпетые остаются между сном и гнилью», – говаривала бабка Пелагея, местная знахарка, чей дом стоял на отшибе. Кира не знала об этом. Она была городской, приезжала в Лозовое только летом в детстве. Родители тоже забыли обычай – слишком много боли, слишком мало времени. Гроб поставили в горнице, икону повесили над изголовьем, свечи зажгли. Но молитву не прочли – священник должен был приехать только утром.

В первую ночь Кира проснулась от холода. Часы показывали три. Дом был тих, но за окном выли собаки – не лаяли, а тянули протяжный, тоскливый вой. Она спустилась вниз, чтобы проверить гроб. Икона, висевшая над Максимом, пропала. На её месте – пустой гвоздь, слегка погнутый. Кира зажгла свет, но лампа мигнула и погасла. В темноте она услышала шорох, как будто кто-то босыми ногами прошёл по деревянному полу. Утром она нашла следы – влажные, глинистые, с отпечатками пальцев, ведущие от гроба к окну. Но окно было закрыто, а земля за ним – сухая.

На следующий день странности продолжились. Зеркало в прихожей затуманилось, как будто кто-то дышал на него всю ночь. В отражении Кира видела силуэт – нечёткий, сгорбленный, но не свой. Анна, мать, заметила, что её кольцо, оставленное на столе, исчезло, а вместо него на скатерти остался грязный след, как от ладони. Сергей, отец, молчал, но его руки дрожали, когда он резал хлеб для поминок. Соседи, пришедшие помочь, перешёптывались, но никто не говорил вслух. Только Вера, уходя, бросила: «Позови Пелагею. Она знает». Кира побежала к знахарке.

Пелагея сидела у печи, её глаза, мутные, как речная вода, смотрели сквозь гостью. «Горница не для неотпетых, – сказала она, теребя чётки. – Душа Максима не ушла. Она теперь возвратник. Между сном и гнилью. Ищет свою землю, а вас заберёт с собой». Кира попыталась возразить, но старуха прервала: «Ты видела следы? Это он ходит. Не мстит, а зовёт». Она дала Кире травяной отвар и велела окропить гроб, но предупредила: «Если до утра не отпеть, он не уйдёт. И вы тоже».

В ту ночь Кира не спала. Она сидела у гроба, держа свечу, и шептала молитвы, которых почти не знала. Стук в дверь заставил её вздрогнуть, но за порогом никого не было. Собаки выли громче, их голоса сливались в хор, от которого волосы вставали дыбом. Анна вошла в горницу, её лицо было бледным, как полотно. «Я видела его, – прошептала она. – В поле. Он шёл». Кира выбежала на улицу, но поле было пустым, только ветер гнал сухую траву. Когда она вернулась, Анна исчезла. Её туфли стояли у порога, покрытые глиной.

Утром священник приехал, но было поздно. Он прочёл молитвы, но голос его дрожал, как будто слова не доходили до цели. Сергей пропал в ту же ночь. Кира нашла его пальто в поле, рядом с глинистым следом, ведущим в никуда. Она осталась одна в доме, слушая, как стучат ставни, хотя ветра не было. В зеркале теперь отражался Максим – не мёртвый, но и не живой. Его глаза были пустыми, а губы шевелились, как будто он звал её. Кира пыталась бежать, но ноги не слушались. Она чувствовала, как что-то тянет её к полю, к земле, которая пахла сыростью и гнилью.

К утру деревня опустела. Дома стояли с открытыми дверями, иконы исчезли, зеркала покрылись трещинами. Горница в доме Ковалёвых была пуста, гроб стоял открытым, а на полу – следы босых ног, уходящие в поле. Соседи, жившие в соседней деревне, шептались, что слышат вой собак каждую ночь, а иногда видят фигуры, идущие через поле – одну, две, иногда больше.

Годы спустя дом купила новая семья. Они не знали о горнице, о неотпетых, о возвратниках. В первую ночь, ровно в три, они услышали стук – медленный, ритмичный, как шаги. На пороге, в глине, остались следы босых ног, как будто кто-то вернулся. И снова звал.

Петька-перелесник

Деревня Верхние Лозы стояла на краю леса, где сосны смыкались так плотно, что даже днём там царил сумрак. Петька, семилетний сын Марьи, пропал в среду, когда бегал с другими детьми у опушки. Они играли в прятки, и Петька, смеясь, нырнул в заросли, где тропа терялась в папоротниках. Дети звали его до темноты, но лес молчал. Марья, срывая голос, искала его всю ночь, пока фонарь не потух. Мужики с факелами обошли ближние овраги, но нашли только его кепку, зацепившуюся за ветку. На третий день, когда надежда уже угасала, Петька вышел из леса – грязный, с листьями в волосах, босой. Он стоял на опушке, глядя на деревню, но не отвечал на крики Марьи. Его глаза, обычно голубые, были тёмными, как лесная вода.

Марья обняла его, плача, но Петька не обнял её в ответ. Он молчал, даже когда она умыла его, накормила супом, уложила в кровать. Хлеб он отодвинул, не тронув. «Петька, ты где был?» – спрашивала она, но он смотрел в потолок, будто видел что-то за досками. Соседка, тётя Клава, заметила, что он не отзывается на своё имя. «Может, оглох?» – предположила она, но Марья покачала головой. Петька слышал – она видела, как он вздрагивал, когда скрипела дверь, – но её голос, казалось, проходил сквозь него.

На следующий день Марья повела его к бабке Агафье, знахарке, жившей у околицы. Агафья, сгорбленная, с руками, похожими на корни, посмотрела на мальчика и перекрестилась. «Это не твой, – сказала она тихо. – Настоящий там остался. А это – перелесник». Марья заплакала, но Агафья была непреклонна. «Лес забрал Петьку, а взамен дал своего. Они так делают, когда хотят в наш мир. Не называй его по имени. Имя – это ловушка». Она дала Марье пучок полыни и велела повесить над дверью, но предупредила: «Если он останется, беда придёт».

Беда началась быстро. В ту же ночь у соседей родился мёртвый телёнок – чёрный, с глазами, открытыми, как у человека. На следующую ночь крыша сарая у деда Игната рухнула, будто кто-то тяжёлый ходил по ней. Собаки выли до рассвета, а в избах слышался шорох на чердаках – тихий, но настойчивый, как будто кто-то скрёбся когтями. Петька каждую ночь вставал и стоял у окна, глядя в лес. Его губы шевелились, но слов не было. Марья пыталась уложить его, но он отстранялся, и его кожа была холодной, как земля после дождя.

Деревня зашепталась. Мужики предлагали сжечь полынь и выгнать «чужака», но Марья не могла. Это был её сын – или, по крайней мере, выглядел как он. Она гладила его по голове, но он не смотрел на неё. Только однажды, на пятый день, он поднял глаза и сказал: «Ты не Марья. Ты – Пустота». Его голос был скрипучим, как ветки на ветре. В ту ночь умер дед Игнат. Его нашли утром, сидящим у печи, с лицом, застывшим в ужасе. На полу рядом – следы босых ног, маленьких, как у ребёнка.

Петька начал говорить чаще. Его слова были странными, нечеловеческими, похожими на шорох листвы или треск коры. Он называл людей не их именами, а другими, «внутренними», как говорила Агафья. Тётю Клаву он назвал «Тень-над-водой» – и она пропала на следующую ночь, оставив только шаль, свёрнутую у колодца. Кузнеца Фёдора он назвал «Железо-в-пепле» – и тот умер, задохнувшись во сне, с руками, сжатыми на горле. Каждый, кого Петька называл, исчезал или умирал, а деревня пустела. Люди запирали двери, но шорох на чердаках не прекращался. Кто-то видел тени на опушке – маленькие, сгорбленные, с глазами, блестящими, как лесные лужи.

Марья пыталась спасти сына. Она ходила к Агафье, умоляя помочь. Старуха дала ей нож с рукоятью из рябины и сказала: «Уведи его в лес. Верни туда, откуда пришёл. Но не называй его Петькой. Имя притянет беду». Марья кивнула, но её сердце разрывалось. Она не могла поверить, что это не её сын. В ту ночь Петька снова встал у окна, его губы шевелились, а лес отвечал – низким гулом, как дыхание. Марья взяла его за руку, холодную и жёсткую, как ветка, и повела к опушке. «Пойдём, – шептала она, – пойдём домой». Он не сопротивлялся, но его глаза смотрели не на неё, а вглубь леса, где тени шевелились, как живые.

Они шли долго, пока сосны не сомкнулись над головой, гася свет луны. Петька остановился у старого дуба, чьи корни выпирали из земли, как кости. Он повернулся к Марье и сказал: «Ты – Пустота. Иди со мной». Его голос был не детским, а старым, как лес. Марья закричала, но нож выпал из её руки. Она побежала назад, спотыкаясь, чувствуя, как лес смотрит ей в спину. Когда она выбралась на опушку, Петьки рядом не было. Она вернулась в деревню одна, с глиной на подоле и пустотой в груди.

Деревня опустела за неделю. Дома стояли с открытыми дверями, на столах гнили недоеденные супы, в хлевах молчали коровы. Марья уехала в город, но не могла говорить – её голос пропал, как будто лес забрал его. На опушке, где начинался лес, по ночам слышался зов: «Ма-ма…» – тихий, скрипящий, как ветки. Иногда к нему присоединялся второй голос, тоньше, младше. Соседи из ближних деревень обходили Лозовое стороной, крестясь при виде опушки. А в лесу, говорят, видели тени – маленькие, сгорбленные, с глазами, как лужи, – и они всё ещё звали кого-то по имени.

Глиняный человек

Оля пропала в субботу, когда солнце уже клонилось к закату. Лес за деревней был густым, с соснами, чьи ветви сплетались, как пальцы. Она пошла за черникой с соседскими детьми, но те вернулись без неё. «Она просто ушла, – сказали они, – в сторону оврага». Шесть часов поисков – мужики с фонарями, собаки, крики, разносящиеся над деревьями. Когда Олю нашли, она сидела на пне, вся в грязи, с листьями в волосах. Её глаза, обычно живые, были пустыми, как лужи после дождя. «Я была с другом, – сказала она тихо, когда мать, Светлана, прижала её к себе. – Он из глины». Светлана списала это на шок, а отец, Михаил, только покачал головой: «Перепугалась, вот и выдумывает».