Мария Пчелина – Щетинин идет по следу. Тень над Обводным (страница 1)
Мария Пчелина
Щетинин идет по следу. Тень над Обводным
Глава 1
Глава 1. Женщина у канала
— Апчхи! — мужчина громко чихнул и уронил стопку газет. — Да, черт побери!
Газеты разъехались по полу, впитывая сырость, что тянулась от порога, будто сама улица решила перебраться внутрь. Он раздражённо пнул одну из них носком сапога и, шмыгнув носом, захлопнул дверь плечом. Та отозвалась глухим стоном — старые петли не любили резких движений.
В комнате стоял тот самый воздух — тяжёлый, залежалый, как будто его не меняли годами. Запах прелых бумаг, дешёвого табака и сырого дерева въелся в стены намертво. Казалось, если провести ладонью по обоям, с них можно будет соскрести всю эту жизнь — липкую, тёмную, никому не нужную.
Щетинин переступил через упавшую макулатуру и подошел к грубому столу. Достал из пачки очередную “Северку” и закурил.
— Чертовы газеты…
Он обвел уставшими глазами помещение вокруг себя: с потолка тянулась трещина, похожая на высохшую реку, и в её изгибах пряталась пыль. Она лежала везде: на столе, на подоконнике, на подлокотниках стула, который больше походил на орудие допроса, чем на мебель для посетителей.
За окном двор тонул в серой жиже. Фонарь едва светил, и его свет расползался по лужам, как растаявшее золото. Где-то скрипнула телега, и сразу же стихла — будто и не было её вовсе.
Он перехватил папиросу, сжав ее губами, наклонился, собрал газеты, стряхнул с них грязь и швырнул обратно на стол. Дым попал в глаза, Щетинин поморщился. Тот отозвался глухим ударом — доски давно рассохлись, но держались. На краю стояла пепельница, переполненная окурками, — маленькое кладбище привычек. Щетинин сел на стул и затянулся. Огонёк на мгновение выхватил его лицо из полумрака: острые скулы, усталый прищур, щетина, в которой уже не осталось ничего молодого.
Дым повис под потолком, не спеша расходиться. Он здесь чувствовал себя дома.
На стене висела карта города — перекошенная, с загнувшимися углами, будто сама пыталась свернуться и исчезнуть. Булавки, вбитые в неё, уже не говорили ни о чём определённом — просто торчали, как воспоминания, которые не удалось забыть.
В углу темнел сейф. Небольшой, упрямый, с облезшей краской. В нём хранилось всё, что считалось ценным — не потому что имело цену, а потому что больше деть было некуда.
Сквозняк пробрался в комнату и лениво шевельнул бумаги. Где-то внизу кто-то закашлялся, сплюнул, выругался — жизнь продолжалась, но сюда она доходила только отголосками.
Щетинин стряхнул пепел, посмотрел на часы. Стрелки ползли, будто через силу.
— Надо перевязать заново.
Щетинин достал из стола бечевку и начал перетягивать газеты. Подшивка была бы объемной, если бы он сохранил все станицы, но Щетинина интересовала только криминальная хроника города. Стопка, однако, все равно была довольно внушительная.
Щетинин держал в одной руке газеты, в другой веревку и старался обхватить стопку веревкой, но тут раздался стук в дверь. Щетинин крикнул, не отвлекаясь от своей стопки:
— Открыто! Заходите!.
Дверь приоткрылась не сразу — сперва будто подумала, стоит ли. Потом тихо подалась внутрь, почти без звука.
На пороге показалась женщина.
Щетинин сначала и не поднял головы — только бросил короткий взгляд исподлобья. Силуэт — тёмный, аккуратный, без лишнего. Не из тех, что вламываются с шумом и требованиями. Эта стояла спокойно, словно знала, что её всё равно впустят.
— Можно? — голос негромкий, ровный, без заискивания.
Он дёрнул плечом.
— Раз уж вошли.
Женщина шагнула внутрь, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы та не скрипнула лишний раз. Сквозняк, проскользнувший вместе с ней, лениво прошёлся по полу, тронул разбросанные газеты и затих под столом, будто спрятался. На женщине было тёмное пальто, уже видавшее не одну осень, но ухоженное. Платок повязан просто, без кокетства, и из-под него выбивались несколько прядей — тёмных, с влажным от улицы блеском.
Она на мгновение задержалась у стола, глядя на его возню с бечёвкой.
— Позвольте, — сказала она и, не дожидаясь ответа, аккуратно взялась за край стопки.
Щетинин хмыкнул, но руку не отдёрнул.
— Справлюсь.
— Не сомневаюсь, — спокойно ответила она. — Но так будет быстрее.
Её пальцы двигались ловко, привычно. Она приподняла газеты, придержала их, пока он обводил верёвку, потом подтянула узел — точно, без лишних движений.
Щетинин невольно задержал взгляд.
Руки у неё были тонкие, но не праздные — с едва заметными следами работы: потёртости, мелкие зацепки на коже. Не барышня из хорошего дома. И не уличная — слишком собрана, слишком аккуратна.
Он скользнул взглядом выше.
Лицо — бледное, вытянутое, с чёткой линией скул. Глаза тёмные, внимательные, будто всё вокруг она отмечала про себя, не торопясь делать выводы. В уголках — усталость, не по возрасту. Губы сжаты, но не от холода — от привычки держать себя в руках.
Двадцать с небольшим… нет, ближе к тридцати.
— Привычка, — сказала она, перехватив его взгляд. — Я раньше с таким часто имела дело.
— С верёвками? — буркнул он.
— С бумагой, — чуть заметно поправила она и затянула узел. — Муж был печатником.
Короткая пауза.
— Был? — переспросил Щетинин.
Она кивнула, не меняя выражения лица.
— Уже нет. Так что… вдова.
Слово прозвучало просто, без надрыва, но в комнате будто стало ещё холоднее. Она отряхнула ладони — хотя на них не было грязи.
— Видите, — добавила она спокойно, — для меня это дело нехитрое.
Щетинин посмотрел на аккуратно перевязанную стопку, потом снова на неё.
— Вижу, — сказал он. — Редкое нынче умение. Ну, раз уж с бумагой разобрались… рассказывайте. Что вас ко мне привело?
Она ответила не сразу.
— Да я уже и сказала. Муж мой покойный меня привел.
Она стояла у стола, не решаясь сесть. Свет керосиновой лампы резал лицо пополам: одна половина — бледная, почти фарфоровая, другая тонула в тени. Черное платье сидело строго, без лишнего, но на сгибах ткани виднелись следы поспешной глажки — будто она собиралась в дорогу, а не в траур. Пальцы её, тонкие, нервные, всё время находили край рукава и мяли его, словно ткань могла удержать мысли.
— Вы на что-то намекаете?
— Знаете, я сама не уверена, что правильно поступаю, но ничего лучше я придумать не смогла. — Она вздохнула. Вздох вышел неровным, с тихим дрожанием, словно внутри неё что-то долго сопротивлялось и наконец уступило. Она отвела взгляд не к окну, не к двери, а куда-то в сторону, где не было ничего, кроме её собственных сомнений. — Моего мужа не стало неделю назад. Уже похоронили. Но мне его смерть не дает покоя.
— Что случилось?
Она замялась, опустив глаза. Пауза вышла чуть длиннее, чем нужно для простого ответа. Взгляд её на мгновение скользнул по лицу Щетинина — быстро, почти украдкой, как проверяют нож на остроту.
— Послушайте, все что вы скажите в этих стенах останется здесь. — Щетинин посмотрел на нее, она все еще сомневалась. — Даже если я не возьмусь за дело. Говорите какие тревоги толкнули вас ко мне.
— Жандармы говорят пьяный был и утонул. — Сказала она и остановилась. Щетинин решил не давить. — А я, как вы понимаете, в это не верю.
— У вас есть основания не верить жандармам?
— Нету. Я бы и поверила им, только вот. Они сказали, что утонул, а он выглядел как будто его били. Синяки какие-то. Свежие. Они, жандармы в смысле, сказали, что это из-за утопления. Но у меня дед утонул и у него таких синяков не было.
На этом месте её голос стал тише, почти шёпотом. Она на мгновение прикрыла глаза, будто перед ней снова всплыло лицо мужа — не то, каким он был, а тем, каким его показали ей. Пальцы её сжались, ногти впились в ладонь.
— Вас смущают только синяки? — Щетинин внимательно смотрел за реакцией женщины.
Она немного дернулась.
— Ой! Я совсем невоспитанная! — Она вдруг выпрямилась, словно вспомнила, что приличные люди сначала представляются, а потом уже приносят в дом чужую смерть. На лице мелькнула тень смущения — не настоящего, а выученного, почти механического. — Простите, ради бога! Меня Анна зовут. Анна Сергеевна Ковалёва.
Щетинин понял, что женщина взволнована. Она держалась прямо, почти упрямо прямо, но в этой прямоте было больше напряжения, чем достоинства. Плечи чуть подрагивали, а движения — короткие, обрывистые, будто каждое требовало усилия.